— Но ты не знаешь, как тебя встретят, — закончил я за неё.

Василиса кивнула. После того как я честно объяснил ей, что выбрал Ярославу, геомантка приняла это с достоинством, какого я не ожидал от импульсивной девушки. Мы остались друзьями, и я был благодарен ей за это. В мире, где каждый второй аристократ плёл интриги, искренняя дружба стоила дороже золота.

— Отец действительно изменился, — добавила Василиса тише. — По крайней мере, в разговорах по магофону. Но я не видела его с тех пор, как…

Она не договорила. И не нужно было.

Ярослава наконец отвернулась от окна и посмотрела на Василису.

— Строгановы могут сколько угодно строить теории, — произнесла она с лёгким сарказмом, — но без доказательств они бессильны. А твой отец — не из тех, кто позволит кому-то угрожать своей семье. Строгановы не посмеют открыто выступить против правителя целого Бастиона. А если посмеют — мы рядом.

Василиса благодарно улыбнулась, и я заметил, как напряжение в её плечах немного отпустило. Между этими двумя женщинами установилось странное взаимопонимание — возможно, потому что обе знали, каково это: потерять мать и жить с последствиями этой трагедии.

— К тому же, — добавила Засекина, и в её серо-голубых глазах мелькнула хищная искорка, — если кто-то из Строгановых решит устроить сцену на приёме, я с удовольствием отвлеку внимание на себя. Шереметьев тоже будет там, так что у меня есть… запасной план для скандала.

Она усмехнулась, и шрам, бегущий через её левую бровь, слегка побелел.

— Надеюсь, этот план не включает кишки твоего кровника, разбросанные по столу с канапе? — хмыкнув, уточнил я.

— Ничего не обещаю, — в тон мне ответила Ярослава и пожала плечами с напускным равнодушием, но я видел, как напряжены её пальцы на металлических кольцах косы. — Не волнуйся. Я умею ждать.

Я накрыл её руку своей на спинке сиденья. Короткое пожатие, и снова отстранилась. На людях мы старались соблюдать приличия, хотя после новогоднего поцелуя на балу во Владимире вся аристократия Содружества уже строила догадки о наших отношениях.

Откинувшись на сиденье, я задумался о предстоящем визите. Цели были просты: укрепить союз с Голицыным, показаться на публике с союзниками, не влезать в чужие интриги. Последний пункт был самым сложным. Московский двор славился многослойными играми, где каждое слово имело двойной смысл, а каждый жест мог обернуться политическим скандалом. Мне, привыкшему решать проблемы мечом и прямым словом, такая атмосфера претила, но положение обязывало.

К тому же Гильдия Целителей всё ещё держалась. Дышала на ладан, но упрямо цеплялась за жизнь. Поэтому от них можно было ждать любой провокации, начиная от яда в бокале с вином и кончая подкинутой ко мне в комнату мёртвой ночной бабочкой.

Час спустя Муромец въехал в Московский Бастион. Древние белокаменные стены возвышались над городом — свидетельство эпохи, когда Москва была столицей империи, а не просто одним из крупнейших городов Содружества.

Кремль встретил нас парадным въездом. Гвардейцы в парадной униформе с серебряным шитьём отсалютовали нашей колонне, ворота распахнулись, и машины въехали во внутренний двор.

Князь Голицын ждал нас на крыльце дворца, показав своё личное расположение. Правитель не стал бы так встречать чужих ему людей. Высокий, широкоплечий мужчина лет сорока пяти с благородной проседью на висках и властным взглядом серых глаз выглядел импозантно, особенно если вспомнить правителя Суздаля князя Тюфякова… в смысле, Тюфякина. До чего же обмельчали многие правители в этом времени…

Рядом с Дмитрием Валерьяновичем стоял маленький Мирон — шестилетний княжич, сводный брат Василисы.