Кречетов снова оклемался и попытался свободной рукой нанести размашистый удар мне в висок, но я блокировал атаку жезлом, вызвав новый вскрик. Биться костяшками о зачарованное дерево весьма неприятно.

Усилив давление, я заставил запястье мага сломаться под протяжный вопль и наотмашь ударил его жезлом по лицу. К его несчастью, прямо по сломанному носу. Бедолага взвыл, как пожарная сирена.

Изящный магический инструмент превратился в моих руках в простое оружие — я методично наносил удары по чужим запястьям, локтям, коленям, используя знание уязвимых точек человеческого тела. В какой-то момент жезл не выдержал такого обращения и переломился пополам, высвободив небольшую вспышку остаточной магической энергии, которая пробила крышу автомобиля, открывая нам вид на чудесное звёздное небо.

Водитель, держась за обожжённую руку, снова кинулся на меня. Я перехватил его кисть, выворачивая пальцы в болевом захвате, а затем с силой впечатал локоть в его макушку. Глаза оппонента закатились, и он безвольно обмяк, свесившись через подлокотник справа от водительского сидения.

Оставшийся охранник, несмотря на перекрытый кислород, всё ещё сопротивлялся. Я усилил давление ноги на его шею, считая секунды. Через восемь секунд его тело обмякло — сознание покинуло его.

Кречетов, окровавленный и полуоглушённый, всё ещё пытался бороться, а моё терпение подошла к концу. Разжав хватку на горле охранника, я схватил Бориса за ворот пиджака, и силой пнул ногами в грудную клетку, вышвырнув наружу. Покатившись кубарём, он слегка пропахал лицом гравий стройплощадки.

Ночной воздух полнился звуками затихающей перестрелки и стонами раненых.

Охотники стали добычей.

* * *

Днём ранее

Утро после беседы с Терновским выдалось ясным, но мои мысли были далеки от безмятежности. Закрывшись в своём кабинете, я методично анализировал прошедший ночной разговор с министром недр и ресурсов Московского Бастиона, выписывая ключевые моменты на бумаге.

Странное нетерпение чиновника, его готовность лично вести переговоры по такому деликатному вопросу, а также то, как быстро Терновский согласился на названную сумму, всё это вызывало подозрения.

Сначала две тысячи, затем две с половиной, и наконец три — без малейшей попытки торговаться, будто деньги не имели для него значения. А ведь для человека его положения и опыта торг — вторая натура. Я усмехнулся, вспомнив старую истину: на всё с готовностью соглашается лишь тот, кто изначально не собирается платить.

Всё это не вязалось с образом расчётливого и опытного политика, который обрисовала Василиса. В её словах я ясно почувствовал предупреждение: «Терновский — тот ещё жук. Он использует любые средства, чтобы получить то, что хочет.»

Я вертел в руках каменную статуэтку, изучая грубую резьбу — непропорционально огромную грудь, широкие бёдра, едва намеченное лицо. Такая простая вещь, но для человека, лишённого мужской силы и возможности продолжить род, она, очевидно, стоила любых денег. И в этом крылась проблема. Чем ценнее была для него статуэтка, тем менее вероятно, что он будет играть честно.

— Он не приедет сам, — произнёс я вслух, разглядывая карту Покрова, найденную в Эфирнете. — И платить не собирается.

Человек его положения не станет рисковать репутацией, встречаясь в провинциальном городке с малоизвестным сельским воеводой. Он пришлёт доверенных лиц, а затем попытается силой забрать артефакт и, вероятно, устранить меня как свидетеля его позорной тайны.

Что ж, если противник хочет сыграть грязно, я готов встретить его на его же поле. Я решил действовать на опережение — устроить засаду для тех, кто собирается заманить меня в ловушку. Но для этого требовалась тщательная подготовка и правильные люди.