Когда-то давно мать велела мне присмотреть за Уильямом, уберечь моего братишку. И хотя с тех пор мне многое удавалось, это был мой первый провал и самый болезненный — болезненнее, чем шрамы от терний, оставшиеся вечной памятью о том дне. Как и Марко, я вел свою бухгалтерию, и хотя это являлось неважной заменой, я собирался все довести до конца. Тот старик в замке у моря. Старая женщина, которая любила его и мою мать. Мой дядя, хоть и военный. И никаких терний, чтобы удержать меня. Угроза нависла над ними, и на этот раз никто: ни человек, ни призрак и ни чудовище — не мог мне помешать спасти их.

Ясновидение высоко ценится. Я считаю, что, когда начинаешь вот так отчетливо видеть самого себя и видеть подлинные причины собственных действий, возможно, было бы лучше оставаться слепым. Ради блаженства неведения я сказал бы себе, что меня влекла лишь месть, как это случалось раньше, когда выбирать приходилось между черным и белым, как между фигурами на доске, и жизнь представлялась несложной игрой.

Жара, тишина и слабые звуки, на расстоянии казавшиеся знакомыми — их отличие от всего привычного скрадывалось, — все вместе это убаюкивало меня. Какое-то жужжание заставило меня очнуться, я потянулся к ножу на бедре. Что-то у меня на груди? Я хлопнул ладонью по горячему металлу кирасы. Снова жужжание, будто огромная муха забралась под броню и не могла вылезти обратно.

Я таки выловил источник жужжания между железом, тканью и потеющей плотью и вынул его. Кольцо Зодчих! Я взял его за шнурок, на котором оно свисало с моей шеи, и кольцо начало медленно вращаться. Снова зажужжало, и вибрации выглядели так, будто контуры слегка размыло. Я поднес его к глазу, и тут же вся стена, разделяющая наши с Марко комнаты, покрылась пульсирующим красным светом.

— Любопытно.

Я пододвинулся к стене и приложил к ней ухо. До меня донесся разговор, слишком невнятный, чтобы разобрать слова или даже распознать язык. Балкон за моим окном над лимонными деревьями соединял все комнаты. Я выскользнул наружу и подкрался к окну Марко. Ставни у него были закрыты.

Любой, кто, стоя во дворе, вздумал бы поднять голову или вышел на балкон, неизбежно заметил бы меня. Однако в Кутте, похоже, банкирские кланы уступали в популярности лобковым вшам, и я подумал: маловероятно, что кто-то пожалуется, будто я шпионю. Вообще-то как раз отсутствие чьего-либо внимания убедило меня, что они все шпионят за мной.

Я прижался к щели в ставнях. Конечно, так много не увидишь, особенно если учесть, что день был ясный, а в комнате царил полумрак. Однако призрак Зодчего светился собственным светом, белым, оттенка не то кости, не то цветов магнолии, и я отлично смог разглядеть и его, и Марко, напоминающего при таком освещении бледный рельеф.

Шпионить — дело хорошее, но вообще-то мне не хватает для этого терпения, особенно на такой жаре. Я просунул пальцы в щель и сломал ставни. Защелка соскочила и полетела по полу прямо к начищенным кожаным башмакам Марко. Я вошел и закрыл ставни за собой.

— Ах, простите. — Я очень, очень небрежно поклонился. — Мне правда нужно было узнать, что это вы тут затеваете.

Современный отшатнулся, лицо его исказилось то ли гневом, то ли ужасом.

Посреди комнаты лежал открытый чемодан, кровать была поставлена вертикально и прислонена к двери, чтобы освободить место.