— Ага, аберрация.

Голос этого призрака Зодчего был начисто лишен теплоты Фекслера, каждое слово словно рождалось мертвым. Он казался моложе, лет тридцати, может, сорока, по изображению, сложенному из бледных теней, трудно сказать точнее. Одет он тоже был иначе — во что-то многослойное, облегающее, с пуговицами и нагрудным карманом.

— Аберрация? Мне нравится. Уж чем только меня не обзывали, но так — впервые. А мне как называть тебя, призрак?

— Убей его! — прошипел Марко, прижимая к груди шляпу, словно талисман.

— Ну, вообще-то так обходиться с друзьями не принято. — Я недобро улыбнулся Марко, потом снова посмотрел на призрак. — Вместо этого можешь сказать мне, зачем тебе понадобилось, чтобы Марко тащил тебя через половину Марока, когда ты мог бы смотреть тысячей невидимых глаз и открывать потайные двери в десятках королевств. И что тебе надо от Ибн Файеда?

— Можешь называть меня Михаэлем. — Призрак усмехнулся, выбрав одну из тысячи усмешек, которыми пользовался Михаэль — человек из плоти, много веков назад обратившийся в прах. Настоящая улыбка, но что-то в ней было не так, будто ее пришили на лицо мертвеца. — И мне нужно, чтобы меня несли, потому что Ибн Файед ударился в новую веру, ту, что велит ему искать любые следы Зодчих и уничтожать их. Что, разумеется, и дает ответ на твой вопрос о том, что мне до него, Йорг.

— Ну тогда ладно. У меня тоже есть к нему дело. Правда, добраться туда оказалось проблематично. Возможно, у тебя есть в запасе какие-нибудь древние чудеса, благодаря которым мы все можем улететь туда, как птицы?

Марко фыркнул, изображая презрение. Но Зодчие ведь летали. Я узнал об этом в отцовской библиотеке.

— Ну? — спросил я.

Если этот поворот событий тоже был предусмотрен вычислениями матемагов, я вполне мог признать поражение — но я не думал, что они и это учли, а потому почувствовал, что не отказался бы пересечь пустыню и прибыть ко двору Ибн Файеда со своими двумя новыми друзьями.

— У меня есть кое-что получше, Йорг Анкрат, — сказал Михаэль. — Мы отправимся на корабле.

31

С прибытием нашего последнего попутчика сон превратился в редкую роскошь. День за днем Готтеринг оставался позади. На пятый день капитан Харран объявил, что мы будем ехать всю ночь, чтобы к утру добраться до Хонта. Путь был долгий и трудный, и в минуты спокойствия усталость сваливала меня с ног быстрее, чем болота Кантанлонии. Умотавшись вдосталь, обитатели кареты Холланда периодически пересаживались. Как-то я, подпрыгнув на ухабе, поднял сонный глаз и увидел, что седая голова Оссера Ганта лежит на коленях у епископа. Потом мою голову сбросило с плеча Мианы, потом — кинуло мне на плечо голову Катрин.

В темноте моих снов кожа Катрин горела рядом с моей, но разделяли мы лишь тепло. Она подняла меня из тихого кошмара терний и дождя — без предупреждения.

— Катрин?

Я узнал ее прикосновение. Возможно, то, что я показал и рассказал о своих детских горестях, не отпугнуло ее от моих снов, как я надеялся. Возможно, как и я, она просто думала, что я глупо позволил епископу Мурильо захватить себя в плен. Я должен поблагодарить церковь за тот последний урок чтения знаков — видел же, как появляется вокруг меня ловушка, и теперь знаю: нельзя терять бдительность. Урок пошел впрок.

— Катрин?

Темный зал. Я шел сквозь полосы света, льющиеся в щели в ставнях. Голова повернулась сама, пальцы пробежались по стене, не спросив разрешения. Знакомое дело. Все это знакомо: зал, запах этого места, шершавая стена и, конечно, ощущение, будто заперт в чужой голове.