Оба халата были доставлены, но прежде чем Ехонала решила, который из них больше подходит к цвету ее лица, в дверях послышалась суматоха и раздались плачущие голоса.

— Что случилось? — закричала служанка.

Она выбежала, оставив госпожу выбирать наряд, и столкнулась с Ли Ляньинем. Его лицо было зеленоватым, как незрелый персик, а нижняя губа отвисла.

— Умерла вдовствующая императрица! — выдохнул он.

— Умерла! — завопила служанка. — Но ведь госпожа была у ' нее два часа назад!

— Умерла, — повторил Ли Ляньинь, — фрейлины с трудом довели ее до Зала аудиенций, а когда император бросился ей навстречу, она широко раскрыла рот и начала глотать воздух, как будто ей перерезали горло. Потом закричала, что у него будет сын, и это были ее последние слова. С этими словами она замертво упала на руки своих приближенных. Душа преподобной улетела на вечные Желтые источники.

О, Владыка ада! — плакала служанка. — Как можешь ты посылать такую недобрую весть?!

Она бросилась к своей госпоже, но Ехонала, поспешившая к дверям, уже все слышала.

— Я принесла матери императора слишком много радости, — грустно молвила она.

— Нет, радость слишком быстро сменила печаль, и душа ее не выдержала, — ответила служанка.

Ехонала промолчала. Она вернулась в спальню и остановилась, глядя на халаты, разложенные на кровати.

— Убери их, — сказала она наконец. — Теперь меня не призовут, пока не кончится траур.

Беспрерывно всхлипывая и жалуясь на злую судьбу, служанка сложила яркие наряды и спрятала их обратно в красный лакированный сундук.

Тихо текли месяцы, и пришло время первых холодов. Запретный город застыл в печали по матери императора, и Сын неба, не снимавший белые траурные одежды, жил без женщин. Ехонале недоставало внимания старой императрицы, но она знала, что ее не забыли. По приказу императора ее охраняли. Она получала все, о чем бы ни попросила, но должна была неукоснительно выполнять предписания. Ей вменялось питаться самыми изысканными кушаньями, рыбу для нее привозили из дальних рек — желтого карпа, гладкокожих угрей, — и чтобы сохранить, обкладывали снегом и льдом. Рыбу она требовала за каждой едой, а также суп из размельченных рыбьих костей. Кроме этого, Ехонала просила лишь незатейливые сладости, которые в детстве любила покупать на лотках уличных торговцев, — красные сахарные кексы, кунжутовые ириски и крестьянские пельменьки из рисовой муки, начиненные подслащенной бобовой массой. Жирную свинину, жареную баранину и утятину, а также другие дворцовые блюда из мяса она есть не могла. Еще труднее было глотать настои из трав и лекарства, которые ей ежедневно готовили придворные лекари. Они все время опасались, что ребенок родится слишком рано или окажется уродом и, конечно же, в этом несчастье обвинят их.

Каждое утро, до завтрака, после того как Ехонала выходила из ванной и одевалась, ее осматривала целая толпа врачей. Они проверяли у своей пациентки пульс, приподнимали веки, смотрели язык и принюхивались к дыханию. Затем лекари обсуждали состояние беременной и предписывали ей лекарства, которые сами же готовили. Какими отвратительными были эти зеленые микстуры и черные отвары! Но Ехонала послушно глотала и то и другое, так как знала, что носит в себе не простого ребенка, а Правителя, который принадлежит всему народу — ведь она не сомневалась, что родится сын. Будущая мать с аппетитом ела, крепко спала и чувствовала, как ее молодое тело наливается здоровьем. Дворцы наполнила благодатная, как божественная музыка, радость, которая расходилась отсюда по всей стране. Люди говорили, что времена переменились, зло ушло и добро вернулось в империю.

Между тем изменилась и сама Ехонала.