Слушая за ширмой эти речи, Цыси страстно желала во весь голос сказать, как она возмущена наглостью чужеземцев. Но она была женщиной, и ей надлежало молчать.

Император снова заговорил:

— Вы сами представили наше мнение англичанину Баурингу?

Сейчас он был настолько раздражен, что его голос поднялся до слабого крика. Это встревожило стоявшего перед ним человека, который никогда раньше не видел императора таким. Не поднимая лица к трону, наместник повернул голову к принцу Гуну.

— Высочайший, — ответил он, — я не могу принять Баурин-га. Дело в том, что он считает себя равным мне по положению. Но как он может так считать, если я назначен троном Дракона? Это будет оскорблением самому трону, я ответил, что приму его только так, как принимаю других послов из государств-данников, и так же, как они, он должен приблизиться ко мне на коленях.

— Ты поступил правильно, — согласился император, пытаясь успокоиться.

Поощренный наместник продолжил доклад:

— К тому же, высочайший, этот Бауринг настаивает, чтобы я запретил кантонцам печатать настенные листовки, которые обличают белых людей. Эти листовки, высочайший, китайцы наклеивают на городские ворота. Бауринг в ярости, потому что они называют его племя варварским и требуют, чтобы все захватчики покинули наши берега.

— Они правы! — воскликнул император.

— Совершенно правы, высочайший, — согласился наместник. — И как я могу запретить людям? Это старинная привилегия и традиция — говорить то, что они думают, и публично оповещать правителей о своих пожеланиях. Должен ли я теперь объявить, что народ не может высказывать свое мнение?

Разве это не вызовет новый мятеж? В прошлом году я запугал их, приказав провинциальной армии убивать всех мятежников. Как я уже докладывал трону Дракона, тогда было убито восемьдесят тысяч. Но если хоть один остается в живых, то рядом, подобно сорнякам, появляются десять тысяч новых. И разве мы не отдадим так власть в руки китайских бунтарей, которые постоянно думают, что ими должны править китайцы, а не маньчжуры?

Наместник попал в самое уязвимое место. Сын неба поднес правую руку ко рту, чтобы скрыть дрожание губ. Император боялся подданных-китайцев больше, чем наседавших на него белых людей. Голос у него сорвался.

— Конечно, — едва слышно пробормотал он, — сдерживать народ не следует.

Принц Гун моментально подхватил эти слова и повторил их.

— Конечно же, народ не следует сдерживать. — Его голос зазвучал громко и отчетливо.

Среди принцев и министров поднялся сдержанный гул одобрения.

— Мой приказ будет известен завтра, — сказал император наместнику, когда снова наступила тишина.

Тот девятикратно склонился головой до пола и уступил место перед троном новому министру. Все понимали, почему Сын неба не дал ответ сразу.

Когда Цыси призвали в ту ночь к императору, она знала, что должна сказать. Весь день она размышляла в одиночестве и даже не посылала за сыном. Императрица боролась с собственным гневом. Если бы она поддалась гневу, то заставила бы Сына неба послать на иностранцев войска и прогнать белых людей — всех до единого, до самого последнего младенца, чтобы они никогда больше не возвращались на берега Китая. Но ее время еще не пришло. Она хорошо понимала, что, если хочешь властвовать над другими, надо прежде всего научиться властвовать над самим собой. Разве не читала она в «Литературном сборнике» такие слова: «Правитель, выбирающий верное поведение, успешно правит, не издавая указов. А когда его личное поведение ошибочно, то пусть даже он издает хорошие указы, их все равно не будут исполнять».