Она коснулась кольца вверху клетки, проверяя его прочность, погладила сирина по крылу. Ее нежная в обращении с птицей ручка в любой миг могла стать опаснее, чем кошачьи коготки.

 -- Я возьму птицу себе, - вдруг сказала Одиль. - У тебя и так очень много безделиц. К тому же, надо же кому-то приглядывать за отвратительным черным вороном.

 Клетка мгновенно оказалась в руках красавицы, а я с унынием подумал, что с такой хозяйкой сирин вряд ли протянет больше года. Шелест платья стих в коридоре, а на следующий день птица сладко запела. Никто не мог отказать Одиль в ее просьбе или приказе. Исключением, кажется, был только я. Сам не знаю, почему я избегал общаться с княжной. В последнее время она старалась быть любезной, предлагала мне сопроводить ее на приемы или проследить за тем, как лестные птицы слетаются на ее зов. Любой был бы рад общению с богиней. А я был допущен в замок к ней и должен был быть рад. Откуда же тогда это странное чувство, что на шее у меня затягивается паучья петля. Боль, жар, удушье, в ее присутствие я чувствовал себя неуютно, будто попал в залу, где меня окружают ни люди, а сотни комедийных, трагических и карнавальных масок, за каждой из которых прячется уродливое зло.

 Как-то Одиль коснулась моего рукава, и я вздрогнул, ощутив, что у нее такие же паучьи пальцы, как и у ее отца: длинные, тонкие и холодные, от одного их прикосновения жертва цепенеет.

 Часто Одиль наряжалась и уезжала куда-то одна. Карета без вензелей и гербов всегда была готова доставить ее куда угодно. Кучер, очевидно, слишком уродливый, чтобы снимать маску ежеминутно ждал ее пожеланий. Иногда ее сопровождала какая-нибудь из прях, так же празднично разодетая. Иногда Одиль хотела, чтобы ее провожатым был я, тогда мы вместе отправлялись на пир, бал или маскарад и очень редко уходили обратно, не причинив хозяевам приема хоть относительного зла. Те, кто был чем-то неугоден княжне, сильно страдали. Их лица и тела покрывались сыпью, которая никогда не проходила, на щеках непонравившихся ей дам проступали уродливые, багровые пятна. Стоило кому-то хотя бы с легким непочтением обратиться к ней, и этот человек тут же становился жертвой роковой "случайности". На кого-то опрокидывалась свеча, огонь уродовал кожу на всю жизнь, на других ни с того ни с сего, взбесившись, накидывались собственные псы, третьи тут же натыкались на кем-то забытые режущие предметы и после этого очень редко могли передвигаться самостоятельно. В отличии от нее, мне никогда не надо было взывать к почтению. В моем присутствии многих охватывал странный холод, других оцепенение. Никто даже не мог без труда ворочать онемевшим языком, ни то, что вести со мной непринужденную беседу. Все общения с гостеприимными хозяевами обычно ограничивалось "да", "нет", "вы оказали нам честь своим присутствием".

 Дни складывались в недели, недели в месяцы. Я всюду старался сопровождать княжну и часто люди, с которыми мы встречались, невольно сознавали, что всего лишь на короткий миг торжества соприкоснулись с внеземной тайной. Эта тайна существовала задолго до их появления на свет и останется после того, как сами они исчезнут с лица земли.

 Одиль так же водила меня на болота, где танцевали в полночь блуждающие огоньки. Вслед за ней я бродил по узким лесным тропкам, заглядывал в пещеры, следил за теми, кто прячется на дне озер и источников, слушал, как из-под земли до слуха долетают мерные удары и позвякивание, которое обычно сопровождает работу гномов за наковальнями.

 После одного из таких путешествий я без сна лежал на кровати. Сквозь густой балдахин не долетали даже звуки грозы, но я расслышал, то, как черная птица бьет крыльями по стеклу. Ворон облетал с дозором долину и теперь вернулся назад. Я слишком устал, чтобы подойти к окну и поэтому просто приказал створкам распахнуться.