* * *

— Ты уверен, что это съедобно? — с нескрываемым сомнением спросил я, держа двумя пальцами невзрачный, грязный корешок, который Рат с видом первооткрывателя гордо выкатил из-под старого пня. — Пахнет, как старый носок. Причём не самый свежий.

— Твой нос безнадёжно отравлен цивилизацией, — пропищал крыс, деловито отряхивая передние лапы от налипшей земли. — Ты привык к запахам мыла и дешёвых духов, а от аромата настоящей, живой земли тебя воротит. Это корень утренней зари. Местные дураки считают его ядовитым сорняком, потому что он горький. А на самом деле в нём терпкости и вкуса больше, чем во всех ваших аптеках вместе взятых.

Он замолчал на мгновение, явно наслаждаясь моментом, а потом продолжил с гордостью эксперта:

— Если его правильно высушить и добавить щепотку в мясной бульон, он заиграет такими красками, о которых твои столичные повара и не мечтали. Поверь старому крысу.

Он фыркнул и, не дожидаясь моего ответа, юркнул под широкий лист папоротника.

— А вот это, — его усатая морда показалась у самых моих ног, и он кивнул на россыпь нежных синеватых цветов, которые я до этого принимал за обычные незабудки, — даёт невероятный золотистый цвет и лёгкую, медовую сладость. Идеально для десертов или для риса.

Я присел на корточки, разглядывая крохотные лепестки. Действительно, вблизи они совсем не походили на незабудки. Что-то в них было особенное, почти волшебное.

«Главное не переборщить, иначе будет горчить», — сразу же смекнул я.

Рат привёл меня на поляну, так глубоко спрятанную в чаще леса, что, казалось, сюда не ступала нога человека. По крайней мере, человека разумного. Воздух здесь был густой, тягучий, пропитанный миллионами запахов. Он кружил голову и будоражил воображение. Поляна была похожа на скатерть-самобранку, усыпанную травами, цветами и грибами, которых я никогда в жизни не видел. Каждый квадратный метр этого места таил в себе какое-то кулинарное сокровище.

Под чутким руководством моего саркастичного гида я, словно прилежный ученик, начал собирать образцы. Рат был неутомим. Он носился по поляне, как угорелый, то зарываясь в мох и выкатывая оттуда какой-то странный клубень, пахнущий одновременно и землёй, и ванилью, то взбираясь на ствол дерева, чтобы указать мне на гриб-нарост, похожий на кусок застывшей лавы.

— Это «драконья слеза», — пояснял он, сидя на ветке и покачивая хвостом. — Если его высушить и истолочь в порошок, он придаст любому соусу лёгкий дымный аромат. Будто ты готовил на костре из вишнёвых поленьев. Представь себе запах, когда вишнёвая древесина тлеет и пропитывает мясо своим духом.

Я внимательно слушал его и аккуратно срезал ножом всё, на что он указывал, складывая лесные сокровища в большой холщовый мешок. Мой первоначальный скепсис давно улетучился, сменившись азартом первооткрывателя. Я чувствовал себя алхимиком, нашедшим тайную лабораторию природы. С каждой новой находкой в голове рождались рецепты, сочетания, идеи.

Когда солнце начало клониться к закату, мой мешок был полон до краёв. Я возвращался в город, сгибаясь под его тяжестью, грязный, исцарапанный ветками, но безмерно счастливый. Горожане, встречавшиеся мне по пути, провожали меня удивлёнными взглядами. Некоторые даже останавливались, глядя на моё растрёпанное состояние.

— Глянь-ка, опять Белославов со своим гербарием тащится, — хохотнул булочник, вытирая мучные руки о фартук. — Совсем парень умом тронулся. Скоро, видать, суп из лопухов варить начнёт.

Его приятель, мясник из соседней лавки, подхватил:

— Да он уже из одуванчиков салат делает, слышал? Чудак!

Я не обращал на них внимания.