— Доу уже сейчас находится на рекордном минимуме, — сказал Квери. — Эс энд Пи — тоже. Из Еврозоны слышны стенания о государственных долгах… Ну не может рынок подняться к концу дня. — Четверо старших администраторов компании посмотрели друг на друга. — Ну что, все согласны?

Все кивнули.

— Я это сделаю, — сказал Хоффман.

— Я с тобой, — предложил Квери.

— Нет. Я ее включил, мне и выключать.

Путь из операционного зала до помещения, где стояли компьютеры, показался Александру бесконечным. Он чувствовал, что все на него смотрят, и вдруг подумал, что будь это фантастический фильм, ему было бы отказано в доступе к материнским платам. Но когда его лицо предстало перед сканером, засовы отошли в стороны, и дверь открылась. В холодной шумной темноте моргали глаза центрального процессора. Это напоминало убийство, как в ЦЕРНе, когда более восьми лет назад отключили его компьютер. Тем не менее он открыл металлическую коробку и взялся за рубильник. Это лишь конец одной фазы, сказал он себе, работа будет продолжаться, пусть даже и не под его руководством. Он повернул рубильник, и через несколько секунд огоньки погасли, шум стих. Лишь рокот кондиционеров нарушал тишину. Казалось, он находится в морге.

Хоффман направился в сторону открытой двери. Когда он подошел к группе аналитиков, они столпились возле шести телеэкранов, но все сразу повернулись в его сторону. Он не сумел понять выражения их лиц.

— Что произошло? — спросил Квери. — Ты не смог войти?

— Нет, я вошел и отключил компьютеры.

Он отвел взгляд от лица генерального директора и посмотрел на экраны. ВИКСАЛ-4 продолжал торговать. Удивленный Хоффман подошел к терминалу и начал щелкать мышью.

Квери негромко сказал одному из аналитиков:

— Пойди проверь, ладно?

— Я в состоянии отключить рубильник, Хьюго, — сказал Хоффман. — Я еще не настолько спятил, чтобы не отличать «включено» от «выключено»… Господи, ты только посмотри!

ВИКСАЛ продолжал торговлю: короткие продажи евро, покупки долгосрочных казначейских обязательств, увеличение запасов фьючерсов ВИКС.

— Рубильник выключен, — послышался крик аналитика.

— Так… Где же сейчас находится алгоритм, если не на нашем оборудовании? — спросил Квери.

Хоффман не ответил.

— Полагаю, именно такой вопрос вам зададут инспекторы, — сказал Раджамани.

Потом никто не смог ответить на вопрос, сколько времени он наблюдал за ними. Кто-то сказал, что Раджамани все это время находился в своем кабинете: они заметили его пальцы, раздвигающие шторы, когда Хоффман произносил речь в операционном зале. Кто-то еще утверждал, что видел его возле запасного терминала в помещении для заседаний совета директоров компании, где он скачивал на внешний жесткий диск какую-то информацию. Еще один аналитик, индиец, даже признался, что Раджамани подходил к нему на кухне и предлагал поработать его информатором.

В истерической атмосфере, воцарившейся в «Хоффман инвестмент текнолоджиз», в которой еретики и апостолы, ренегаты и мученики разбились на отдельные фракции, было совсем непросто узнать, что происходило на самом деле. Но в одном соглашались все: Квери совершил серьезную ошибку, не проследив за тем, чтобы охрана выпроводила Раджамани за дверь сразу, как только его уволили; в воцарившемся хаосе Хьюго попросту о нем забыл.

Раджамани стоял в дальнем конце операционного зала, держа в руках небольшую картонную коробку со своими личными вещами — фотографии выпуска, свадьбы и детей; жестянку с чаем «Даржилинг», которую он хранил в холодильнике и к которой никому не разрешал прикасаться, небольшой кактус в форме поднятого вверх большого пальца и написанную от руки благодарность от главы отдела по борьбе с мошенничеством Скотленд-Ярда, в рамке за стеклом.