Присев к туалетному столику, она принялась расчесывать волосы, но отвлечься ей не удалось – перед глазами то и дело вставали картины, в которых неизменно присутствовал Калеб: вот он выражает соболезнования Эмили Бригмэн; вот стоит у могилы, его серые глаза печальны; а вот помогает Энжеле забраться в коляску, чтобы отправиться обратно на ранчо.

Даже когда приступ ревности отступил, мысли о Калебе все так же тревожили ее. Она вспомнила его танец с индейцами, дикий и необузданный, словно он был один из них, и еще вспомнила, как, склонившись над нею, он шептал ей сладчайшие обольстительные слова.

Келли смахнула с ресниц слезы. Ей хотелось стать его женой, хотелось жить с ним на ранчо. Она представляла, какой счастливой будет их семья, как каждый год они станут вместе ездить в резервацию и отвозить индейцам скот и продукты.

Взгляд уперся в дверцы платяного шкафа. Там, завернутое в несколько слоев оберточной бумаги, лежало свадебное платье, которое ей так и не довелось надеть. Она проплакала несколько часов, укладывая его в шкаф. Погруженная в горе, она снова и снова примеряла его, проводила пальцами по нежной ткани. Надо отослать его обратно, подумала Келли, но потом решила, что лучше оставить его в память об…

Вдруг она услышала, как открывается дверь спальни, удивленно подняла глаза и увидела в зеркале фигуру Калеба, стоящего в дверном проеме.

– Нужно было постучать, – сухо бросила она через плечо.

– Я стучал.

– Значит, я не слышала. В чем дело?

Калеб пробормотал под нос проклятия, удивляясь, как этой девчонке удалось пленить его. Ни одна другая женщина не способна была пробудить его сердце, и ни над одной не было так сложно одержать победу. Прежде у него никогда не возникало проблем с женщинами. Даже когда они узнавали, что он полукровка, это не имело никакого значения. С двенадцати лет он замечал, как девчонки заглядываются на него.

Сначала он не понимал, в чем дело, но однажды, когда ему было почти пятнадцать, подслушал, как о нем судачили две взрослые женщины. Калеб прибежал домой и стал рассматривать себя в огромном мамином зеркале, впервые обращая внимание на собственную внешность. Калеба забавляло, что белые женщины находят его привлекательным, что их интригует медовый оттенок его кожи, что они восхищаются шириной его плеч и тем, как он улыбается. Что ж, время от времени стоит этим пользоваться, решил он тогда.

Калеб нахмурился. Келли ему больше не верит. И, возможно, теперь уже никогда не поверит. И все же он добьется ее – любыми средствами, но добьется. Может, она потому и сторонится его, что страстно хочет принадлежать ему, хочет, видимо, даже больше, чем может себе представить. Он не раз подмечал ее долгие скрытые взгляды, видел, как она дрожит, стоит только ему появиться рядом. От него не укрывались крохотные искорки желания, вспыхивающие в ее глазах, а когда они касались друг друга руками, он чувствовал, как между ними пробегает электрический ток.

Слабая улыбка тронула уголки его губ. Он добьется Келли Макгир, потому что любит ее – любит ее упрямство, ее наивность. Ее лицо ничего не может скрыть, а глаза так чисты и невинны! Она нужна ему – так же, как нужно хорошее виски, чтобы утолять жажду, как свежий воздух, чтобы дышать.

– Я спросила, в чем дело, – напомнила Келли, мечтая, чтобы он прекратил пялиться на нее, словно голодный волк на кролика.

– Южное пастбище, мисс Макгир, – ответил Калеб. – Я пришел спросить, как вы собираетесь поступить с южным пастбищем.

– Вы же управляющий, – бросила она. – Поступайте, как считаете нужным.

Она смотрела на Калеба, ненавидя его за то, что он заставляет ее так его любить, ненавидя себя за то, что он все еще волнует ее.