Банитчи рухнул на соседнее сиденье у окна — нога в шинах торчала в проход. Брен вцепился в подлокотник, чуть не продирая ткань обивки — мимо окон с одной стороны пронеслась скала, с другой — здания. А потом слева оказалось небо, голубое и белое, хотя справа еще была скала.

Наконец — небо с обеих сторон и стук убранного шасси.

— Заправимся, наверное, в Могару, — сказал Банитчи, — а потом полетим до самого Шечидана.

И тогда, только тогда, Брен поверил.

XVI

Он не вспоминал о Барб, когда думал, что умирает, и это была горькая правда. Барб в его мыслях и чувствах появлялась и исчезала, как свет по щелчку выключателя…

Нет, выключить было чертовски легко. А вот чтобы включить, требовалось отчаянно нахлестывать фантазию — и он это делал, когда мир атеви смыкался вокруг него или когда, наоборот, собирался обратно на Мосфейру передохнуть несколько дней.

«Свидание с Барб» — отговорка, чтобы держать семью на расстоянии вытянутой руки.

«Свидание с Барб» — так он врал матери, когда хотел просто подняться на гору, где нет ни родной семьи, ни Барб.

Вот это была правда, хотя никогда раньше он ее так честно не формулировал.

Вот это была его жизнь, вся его, человеческим языком говоря, эмоциональная жизнь, та, что не была связана ни с работой, ни с Табини, ни с интеллектуальными упражнениями в области соответствий, чисел и дефлекторов для топливных баков. А ведь когда-то он знал, что делать и что чувствовать среди людей. Земных людей.

Но в последнее время ему нужна была лишь гора, лишь ветер и снег.

В последнее время ему было хорошо среди атеви, у него успешно складывались отношения с Табини — и все это рассыпалось, как карточный домик. Обстоятельства, которые, как он думал, позволят ему добиться наибольшего успеха из всех пайдхиин, сделали его слепым ко всем опасностям. Люди, которым, как он думал, можно доверять…

Что-то шершавое и мокрое обрушилось ему на лицо, сильная рука запрокинула голову назад, что-то загремело в ушах — знакомый звук. Но какой именно, он не мог узнать, пока не открыл глаза, пока не увидел белое в кровяных пятнах, пока не ощутил подлокотник кресла под правой рукой.

Выпачканное в крови полотенце отодвинулось. Над ним нависло темное лицо Чжейго. По-прежнему гудели шмелями турбины.

— Брен-чжи, — сказала Чжейго и промокнула у него под носом. Состроила гримасу. — Сенеди назвал вас невероятно смелым. И очень глупым.

— Я спас его чертову… — Среди раги это некрасивое слово. Он огляделся, увидел, что Банитчи рядом нет. — Шкуру.

— Сенеди это знает, нади-чжи.

Еще несколько раз полотенцем в лицо — прекрасно предотвращает разговоры. Наконец Чжейго повесила полотенце на спинку переднего сиденья по ту сторону прохода и присела к нему на подлокотник.

— Вы на меня очень сердились, — сказал он.

— Нет, — сказала Чжейго в стиле Чжейго.

— Господи.

— Что значит «Господи»? — спросила Чжейго.

Иногда, когда с ней говоришь, просто не знаешь, с чего начать.

— Значит, вы на меня не сердились.

— Брен-чжи, вы вели себя как дурак. Мне надо было пойти с вами. Тогда вы были бы в полном порядке.

— Только Банитчи не был бы в полном порядке.

— Это правда, — согласилась Чжейго.

Гнев. Смятение. Раздражение, а может боль. Он не был уверен, какое чувство одолевает его сильнее.

Чжейго протянула руку и вытерла ему щеку пальцами. Чисто по-деловому.