Дождя не было. Через час Марию подобрала машина. В ней ехали муж и жена, обоим под сорок, похожие на учителей. Муж улыбался Марии, жена смотрела строго и подозрительно. Муж сказал, что Москва, в тщетной попытке удержать власть, направила в ближние области армию из снежков, армейских, и прочего сброда. Они стреляли, в них стреляли в ответ, насилие возрастало на насилие, и жестокость множилась в порочной закольцовке.

— Лучше не говорите, что из Москвы, тем более офицер. Разговаривать не будут, шлепнут сразу. Затеряйтесь пока. Или совсем. Вы на мою не обижайтесь, — хохотнул муж, обернувшись на заднее сиденье, к Марии, — она все время такая. Это ее идея была вас взять. Кто вы, забыл, откуда?

— Из Зарайска, — сказала Мария, — беженка.

Водитель удовлетворенно кивнул.

Через пять дней она снова была в Кармазине, и здесь узнала, что Крайнев не вернулся, а жена, сын и их друг уехали в «Зарю», и что у поселенцев большие проблемы с яшинскими бандитами, и что уже стреляли, но обе стороны не лыком шиты, и никто никого не победил, и, может, не победит, но воевать будут, точно.

Следовало вернуться в Москву. Но она продолжала оставаться в Кармазине из глупого упрямства. Убить Крайнева стало ее манией. Внутренний голос, раньше являвшийся только ночами, осмелел и стал громче. Останься, говорил он Марии. Ты должна быть здесь, это твое место, предназначение и судьба.

Семья оставила Крайневу записку в двери — значит, ожидалось, что он придет. Дом напротив пустовал, старый, деревянный. Маша заняла в нем квартиру с окнами на бывшее крайневское жилье. Она не могла наблюдать за домом все время и уповала, что визит Крайнева, если вообще состоится, попадет на ее дежурство.

После отлучки или утром, проснувшись, она заходила в дом и проверяла записку. Белый лист торчал в двери.

В Кармазин с юга ворвалась бригада из армии Мамедова. Всю ночь стреляли. Утром мэр откупился продуктами. К вечеру на город напали дезертиры, пьяные и грязные. Захватили мэрию и милицию, и склады. Их было много, но воевать они не умели. Найдя спирт, перепились, и ополченцы выбили их к утру, вывели за город и там расстреляли. Людей в этих схватках не берегли. Народ стал уходить из Кармазина по деревням, но через несколько дней напуганные люди возвращались и говорили, что в деревнях вообще ад. А здесь еще ничего.

Проснувшись, Мария прошла в дом напротив и убедилась, что белый лист по-прежнему в двери. У меня нет еды, подумала она. Нужно пойти на рынок и что-нибудь выменять.

Она получила за карреровский браслет банку растворимого кофе, кирпич плохого хлеба, сырого и серого, бутылку молока, коробку овсянки и десяток картофелин. Она положила все в картонный ящик и пошла домой, неся ящик перед собой.

Денис шел ей навстречу, по той же стороне улицы, но смотрел в землю, думая о своем. Она не сразу узнала его — он похудел и был сед, и постарел лет на десять за эти две недели. Он прошел бы мимо, не окликни она его.

— Привет, ты что здесь делаешь?

Он посмотрел на нее и улыбнулся. Она тоже улыбнулась и впервые за долгое время испытала смущение, девичье, заставляющее алеть щеки и перехватывающее дыхание. Стояла и краснела, как дура, и не знала, что сказать.

— Привет, — сказал он.

Стояли, и молчали.

— Бред какой. — Оба засмеялись, и смех сломал лед.

Дорога в месте, где они стояли, шла под уклон. Люди сверху шли, притормаживая, люди снизу поднимались, пыхтя. Тротуар был узкий, и Машу с Денисом огибали, чертыхаясь. Он взял ее под локоть и отвел на обочину, в тень липы у старого дома, дерево стен которого от древности было черным и казалось мокрым.

Она держала перед собой ящик в вытянутых руках, и он взял его. Когда руки Маши освободились, она убрала со лба прядь.