— А, с санатория, москвич… Оружия набрал, людей, шваль со всех деревень. Здесь не любят его.

— Почему?

— Самый умный.

— А кто… скажем, на острие этой ненависти?

Вазген не ответил, но посмотрел за ее спину. Она обернулась и увидела компанию: шестеро или семеро, в полумраке и сигаретном дыму не разглядела. Главным был молодой парень, выглядевший не хозяином, а пленником окружавшей его свиты — они были толсты и коренасты, он был худ и бледен. Густая черная челка свисала на глаз, закрывая его. Этого парня она и искала.

Она взяла еще водки, подошла и села к ним за стол. Они играли в карты. Шла раздача. Никто не сказал ни слова. Раздача закончилась, черноволосый посмотрел в карты и недовольно бросил их на стол, рубашкой вверх. Потом посмотрел на Марию и сказал:

— Слушаю.

— Ты Павел Головин. За спиной тебя дразнят Головешкой, у тебя плохие отношения с отцом, и ты не можешь выкурить людей из «Зари». Тебя побеждают.

Павел хмыкнул.

— Это, типа, ты так круто вошла, и я сейчас должен психануть, а ты потом мне что-то скажешь, вроде, у нас общий враг, и только вместе мы справимся, такую херь, да? Давай сразу, чего у тебя?

— Я хочу в твой отряд.

— Тебя как зовут?

— Мария.

— У меня в отряде женщин нет, Маша.

— Почему?

— От них несчастье.

— Это на корабле.

— Тогда традиция.

— Традиции надо нарушать.

— Ради чего, Машунь?

Она достала пистолет, а эти хряки даже не дернулись, продолжая сжимать веера карт в мясистых, унизанных печатками пальцах. Она наставила пистолет на Павла. Он смотрел с интересом.

— Это раз, — сказала Маша, — а это — два.

Отвела пистолет влево и трижды выстрелила. Пули кучно легли в черно-красный кружок дартс на двери, все в центр.

— Кто из твоих так может?

* * *

Его окружали трупы и беженцы, беженцы и трупы.

Согласие во власти, как он и подозревал, было недолгим. Если наверху армия и СНЕ, ФСБ и милиция еще пытались договориться, лишь иногда, на высокой ноте нерва, отстреливая друг друга, то по мере спуска по пищевой цепочке терпения становилось меньше.

Менты с моровцами ненавидели армейских, армейцы ненавидели всех, а снежки пытались подмазаться то к первым, то ко вторым, то к третьим, но через пару дней в любом альянсе их шакалья сущность вырывалась наружу, и они втыкали нож в любую повернутую к ним спину.

Москва распалась вслед за страной. Кабинеты, президенты и чрезвычайные комитеты менялись с такой быстротой, что Кремль стал похож на телешоу по поиску талантов, предоставляющее сцену каждому участнику на три минуты. Были части и полки, подчинявшиеся Кремлю — вернее, тому, кто заседал там в данный момент. Но они решали свои задачи, а Печатники и Мневники, Ярославка и Бутово принадлежали не им, но тем, кто был сильнее или считал себя вправе силу оспорить.

Голод, готовясь к длинному выступлению, пару раз щелкнул пальцами перед ожидающей в концертном зале толпой. Продуктов в Москве было достаточно, особенно с учетом того, что население столицы отныне едва превышало миллион, но продукт был валютой, какую каждый держал при себе в ожидании худших времен. Люди недоедали, а на складах, в ангарах, пустых офисных зданиях лежали тысячи тонн еды, которой богатые звери хотели снова поработить слабых.

Люди бежали из Москвы. Очередь в кабинет Антона на Бакинской не исчезала. Люди приходили и ждали, как Антон знал, сутки и больше. Они зассали и засрали все кругом, и скоро вонь эта стояла в его кабинете. Он пропитался ею, перестал обращать на нее внимания, и приносил ее домой.