Подсознательно я чувствовала тяжесть взгляда Лютера, который, даже вернувшись к группе Потомков, наблюдал за каждым моим движением. Я слышала, как он спокойно, но твердо отдает приказы, не теряя ни капли уверенности даже среди царящего вокруг безумия. Как ни странно, меня его голос успокаивал.

Я сидела с раненым, шепча слова утешения, пока его всхлипы не зазвучали реже, потом не стихли. Его рука стала безвольной и соскользнула с моего запястья. На миг я испугалась, что случилось непоправимое, но его пульс у меня под ладонью оставался сильным и ровным, хотя и настораживающе частым. Боль утянула его в пучину забытья – маленькая милость.

По другую сторону от меня женщина-страж билась в конвульсиях от ожогового шока. Я действовала по тому же принципу, что с ее товарищем по несчастью, – держала ее за руки, обещала, что скоро подоспеет помощь. Очередная ложь – за последние дни врать я научилась даже слишком хорошо – но, видимо, она утешила достаточно, чтобы унять конвульсии и нормализовать сбившееся дыхание раненой.

Я переходила от Потомка к Потомку и, где могла, оказывала несущественную помощь. Временами мне удавалось больше: Лютер приказал стражу принести чистую воду и спирт, с помощью которых я промыла несколько ран. Разрезав кожаный ремень, я получила импровизированный жгут и наложила его раненому, которому оторвало ногу ниже бедра.

Я подошла к последнему стражу, который не шевелился с тех пор, как Лютер подвел меня к раненым. Я старалась к нему не присматриваться, убеждая себя, что лучше сосредоточиться на пациентах, которые в сознании и страдают сильнее, но, по правде, я боялась того, что могу обнаружить, однако трусливо тянуть и дальше я больше не могла.

Страж оказался женщиной, по крайней мере, мне так показалось. Все ее тело обгорело, волосы превратились в пепел. Огонь уничтожил обе стопы и всю левую руку. Трудно было определить, сгорела ли ее одежда или просто вплавилась в кожу.

Я долго наблюдала за ее грудью, моля всех готовых слушать меня богов показать мне малейшее движение.

Но видела только неподвижность. Жуткую, вечную неподвижность.

«Это я натворила. Это я виновата».

Из глаз полились слезы, когда я наклонилась к умирающей и опустила то, что осталось от ее век. Я взяла ее за руку, прошептала слова Обряда Концов и молитву высшим силам смилостивиться над ее душой.

Милости к своей душе я просить не стала.

Со временем жуткая тишина у меня в голове начала отступать, в мысли проникли голоса собравшихся вокруг Лютера.

«…думали, что вытащили всех…»

«…еще заблокировано несколько стражей…»

«…несработавшая взрывчатка повстанцев…»

«…проход может обрушиться в любую секунду…»

Я повернулась к Лютеру. Он по-прежнему смотрел на меня, на его лице отпечаталось хмурое, непонятное мне выражение. Принц захлопал глазами, словно, встретив мой взгляд, вырвался из собственных мятежных мыслей.

Рядом с принцем стояли двое Потомков – здоровенный детина с копной золотистых кудрей и стройная хмурая женщина с индиговым бобом, спускающимся к подбородку под острым как нож углом. Оба смотрели на Лютера с мрачной безысходностью.

– Если окружим здание магией тени, то потушим пожар, но она может убить застрявших внутри, – проговорил детина с мрачным выражением, совершенно не подходящим его лицу.

– В целях безопасности оружейный склад строился лишь с двумя дверями, – добавила женщина и покачала головой так, что несметное множество сережек сверкнуло в отсветах пламени. – Задняя дверь только что рухнула, передняя в таком плохом состоянии, что сквозь нее никому не протиснуться. Можно выжечь новый вход, но целостность здания серьезно повреждена. Новый вход может обрушить его целиком.

Детина уныло кивнул, соглашаясь с такой оценкой.