– Все в порядке, – только и сказала я, отошла в другой конец комнаты, сняла ножевой ремень и с громким бум! бросила его на деревянную столешницу. Кинжал Брека остался спрятан у меня в сапоге. Затем я повернулась к дамам, приторно улыбаясь. – Проблема решена.

Старшая дама презрительно фыркнула, но в следующий миг мерцающий барьер исчез.

Пока напряжение не возросло пуще прежнего, мы взялись за работу. Море досталась задача сложнее – проверить многочисленные переломы младшего мальчика. Я занялась старшим – усадила его в кресло и осмотрела зажившие царапины и ссадины, развлекая мальчишку безыскусными шуточками, которым отец научил нас с Теллером в детстве.

– Как ты назовешь форель в бальном платье? – осведомилась я, заглядывая под повязку у него на колене.

Мальчишка улыбнулся мне щербатой улыбкой:

– Как?

– Бо-о-ольшой орыбагиналкой!

Мальчишка захихикал, едва не выбив мне глаз пяткой. Я засмеялась вместе с ним, придерживая ему ноги.

– А чем щекочут осьминоги?

– Чем?! – едва не закричал он, подпрыгивая от нетерпения.

– О-щупальцами! – крикнула в ответ я и потянулась к его бокам, шевеля пальцами. Мальчишка увернулся и захохотал до колик.

– В этом возрасте они просто прелесть, да? – спросила младшая из женщин.

Я улыбнулась и повернула голову, чтобы ответить, но она стояла рядом с Лютером и с обожанием на него смотрела. Лютер же не сводил глаз с меня, его лицо казалось мягче обычного.

– Просто прелесть, да? – снова спросила дама, положив руку ему на плечо. Лицо принца тотчас посуровело.

– Что?

От такого проявления неразделенной любви я тихонько фыркнула, потом снова посмотрела на мальчишку:

– По-моему, ты в полном порядке, дружище. Что-нибудь еще болит?

Мальчишка покачал головой и улыбнулся мне, а я улыбнулась ему:

– Тогда беги быстрее, не то мне придется… – С озорным гортанным смешком я потянулась, чтобы снова пощекотать его.

Мальчишка взвизгнул, расхохотался и бросился прочь к горе своих игрушек: там безопаснее.

Я встала, подбоченилась и с полуулыбкой повернулась к даме помоложе.

– Шансов было немного, но, думаю, он выживет.

Изящные молочно-белые ладони, которые, вероятно, не знали ни дня работы, взлетели к груди.

– Что? Он был ранен настолько серьезно?

Моя улыбка померкла.

– Нет! Нет, я просто пошутила. Он в полном порядке. Я…

Тонкие черты ее лица скривились в злую гримасу.

– Угроза жизни ребенка хоть в малейшей степени вряд ли может считаться шуткой.

Мои щеки вспыхнули. Я посмотрела на Лютера, который наблюдал за мной, вскинув одну бровь. Губы он сжимал по-прежнему плотно, но при этом выглядел до возмутительного веселым. Настала моя очередь конфузиться, а он упивался местью.

Усмирив гордыню, я кивнула:

– Простите, я не хотела вас расстроить.

Дама скрестила руки на груди:

– Вряд ли мне стоит удивляться, что для таких, как вы, несчастный умирающий ребенок – это смешно.

Горячая волна гнева безвозвратно смыла смущение с моего лица. Я приблизилась на шаг, сжимая руки в кулаки.

– Что вы сейчас сказали?

Веселиться Лютеру расхотелось. Он снова встал между нами, перемена в моем поведении заставила его мышцы напрячься. Проигнорировав Лютера, я глянула ему через плечо, не сводя глаз с женщины, с ее самодовольного, язвительного лица.

– Я каждую неделю лечу детей, умирающих от голода, потому что их родителям не по карману еда.