— Но если я сделал что-то не так…

— Разговор окончен. До свидания, — попрощался я и направился к двери. Но меня остановил голос Флека:

— Дэвид…

— Да? — спросил я, оборачиваясь. Теперь Флек смотрел прямо на меня, на его лице блуждала хитрая улыбка, в руке он держал экземпляр моего сценария.

— Попался, — сказал он.

Но я и не думал сиять, как стосвечовая лампочка, восхищаясь его шутке.

Тогда он изменил тон:

— Надеюсь, вы на меня не сердитесь.

— Прождав вас целую неделю, мистер Флек… Он перебил меня:

— Вы правы, правы, и я прошу у вас за это прощения. Стоит ли обижаться на невинный розыгрыш между коллегами?

— Мы с вами коллеги?

— Я очень на это надеюсь. Потому что мне хочется поставить фильм по этому сценарию.

— В самом деле? — спросил я, стараясь не проявлять особой заинтересованности.

— Я считаю, что вы замечательно над ним поработали. Теперь это противоречивый фильм-экшн с жестким политическим подтекстом. Ведь вы нацелились на болевые точки нашего общества, на тоску, которая стала основой современной американской жизни…

Все это было для меня новостью, но к тому времени я уже хорошо знал: если продюсер начинает с энтузиазмом объяснять, про что твое кино, самое лучшее — величественно кивать головой… даже если ты считаешь, что он говорит полную чушь.

— Разумеется, — сказал я, — прежде всего это жанровое кино…

— Абсолютно точно, — заявил Флек, жестом приглашая меня снова сесть в кресло. — Но сценарий разрушает жанр, точно так же, как Жан-Пьер Мелвилл переделывает экзистенциальную легенду об убийце в «Самурае».

Экзистенциальную легенду об убийце? Ну еще бы.

— На самом деле, — сказал я, — это рассказ о двух мужиках из Чикаго, которые пытаются ограбить банк.

— И я знаю, как надо снять эту сцену ограбления.

Следующие полчаса он излагал мне кадр за кадром, как будет снимать ограбление банка: с использованием стедикама и зернистой цветной пленки, чтобы «получить ощущение того, что кадры сняты скрытой камерой». Затем он начал говорить о кастинге:

— Я хочу пригласить только неизвестных актеров. А для главных ролей я всерьез подумываю о двух удивительных парнях, которых в прошлом году видел в Берлине…

— Как у них с английским? — спросил я.

— Над этим можно поработать, — сказал он.

Я мог бы возразить ему: слабо верится, что немцы, и без того имеющие сильный акцент, смогут сыграть ветеранов вьетнамской войны, — но я попридержал язык. В ходе своего эпического монолога Флек упомянул, что собирается потратить на картину примерно сорок миллионов — абсурдно большая сумма для любительского фильма. Но кто я такой, чтобы ставить под сомнение его манеру сорить деньгами? Вдобавок ко всему я вспомнил, что сказала мне Элисон перед моим отъездом сюда: «Я уверена, что сумею вытрясти из него кучу денег, можешь не сомневаться. Я буду играть по-крупному, Дейв. Запрошу миллион. И обещаю тебе, что он заплатит. Конечно, регистрация твоего сценария под своим именем — это сущий пустяк, но он наверняка не захочет, чтобы об этом узнала общественность. Нам даже просить не придется, он сам заплатит, чтобы мы молчали».

Постепенно я начал даже подпадать под воздействие его энтузиазма; он говорил так, будто я написал большое, серьезное произведение, а не пустячок под названием «Три старых ворчуна». Марта была права: когда Флек хотел чего-нибудь, он добивался этого со страстью.