— Почему вы говорите «переосмыслить»? — поинтересовался я.

— Я имею в виду… заманить аудиторию, заставить ее поверить, что они смотрят обычный фильм об ограблении, а затем — бум! — швырнуть зрителя в самую темную середину такой непроглядной тьмы, какую трудно себе представить.

Я внимательно посмотрел на Флека. Нет, он не пытался иронизировать, шутить или мрачно фантазировать. Он был абсолютно серьезен.

— Объясните, что вы имеете в виду под «самой темной серединой»? — попросил я.

Он пожал плечами:

— Вы же видели «Сало». Я стремлюсь к такой же невероятной жестокости… Я хочу переступить все границы вкуса и терпения аудитории, показав ей крайности.

— Вроде горшков с калом?

— Ну, естественно, мы не станем напрямую цитировать Пазолини…

— Я надеюсь, не будем…

— Но я полагаю, что все-таки следует включить эпизоды максимальной деградации, включающие использование кала. Ведь нет ничего более примитивного, чем говно, верно?

— С этим я определенно согласен, — кивнул я, ожидая, когда же он снова скажет «Попался!» и извинится за то, что еще раз разыграл меня. Но Флек был абсолютно серьезен. Поэтому я продолжил: — Но вы должны понимать, если вы покажете, как человек испражняется на пол, вы не только не протащите этот фильм через тех, кто определяет рейтинг, вам, возможно, вообще не дадут его выпустить.

— О, я его протащу, — отмахнулся он.

Наверняка его уверенность объяснялась тем, что он в состоянии заплатить за все. Для него ничего не стоит выбросить сорок миллионов долларов на очередной проект, льстящий его тщеславию. Баснословные деньги изолируют его от обычных забот, таких как получение прибыли от проката фильма, не говоря уже о том, чтобы показать этот клятый «шедевр» широкой публике.

— Вы отдаете себе отчет, что такой фильм, каким вы его задумали, будут показывать только в Париже. Ну, может быть, еще в Хельсинки, где очень высокий уровень самоубийств…

Флек слегка напрягся:

— Вы шутите, верно?

— Ага, я шучу. Я только хочу сказать…

— Я знаю, что вы хотите сказать. И я понимаю: то, что я предлагаю, радикально. Но если кто-то вроде меня — учитывая мои финансовые возможности — не сделает этого, как сможет искусство прогрессировать? Согласитесь, именно богатая элита всегда финансировала авангардистов. Я же финансирую сам себя. И если остальному миру захочется блевать от того, что я сделаю, пусть так и будет. Самое главное, чтобы мой фильм не игнорировали…

— Вы хотите сказать, как ваш первый фильм? — не сдержался я.

Флек снова напрягся, затем бросил на меня взгляд, который одновременно казался и обиженным и угрожающим. Оп-ля-ля… Кажется, я вляпался по-крупному. Поэтому я быстро исправился:

— Дело не в том, заслуживает ли будущий фильм такого отношения. И я сомневаюсь, что то, что мы сейчас предлагаем, этот наш сценарий, будет проигнорирован. Может статься, Христианская коалиция начнет сжигать наши чучела, но я уверен, что внимание он привлечет…

Теперь он снова улыбался, и я вздохнул с облегчением. Затем он нажал кнопку на столе. Через несколько секунд появилась Мэг. Флек попросил принести бутылку шампанского.

— Думаю, стоит выпить за наше сотрудничество, Дэвид, — сказал он.

— Разве мы уже сотрудничаем?

— Полагаю, что да. Вы ведь заинтересованы в том, чтобы продолжить работу над проектом?

— Это зависит…

— От чего?

— Да от обычных вещей: от нашего с вами расписания, от других моих профессиональных обязательств, от условий контракта, которые ваши люди должны согласовать с моими.