Эмма чувствовала, что она в западне. Вначале буквально, затем фигурально: в ловушку ее заманила его перевернутая логика, усугубленная теперь еще и страстной мольбой, такой горячей, — ничего подобного ей не приходилось слышать в жизни.

Она искала слова, чтобы ответить ему. Но конечном счете лишь произнесла:

— Я не ханжа.

Но эти слова оказались обращенными к его спине, потому что в тот самый момент, когда она открыла рот, он пробормотал: «Спокойной ночи» — и повернулся, чтобы уйти.

Он исчез за поворотом коридора, огибавшего музыкальный салон его огромного дома.

Эмма пребывала в смятении. Она не знала, что чувствовала: злость, раздражение или то, что ее обокрали. Казалось, у нее есть самая основательная причина ненавидеть его, и в то же время ненависть куда-то улетучилась. Он не собирался ее принуждать? И не принуждал? Она вдруг явственно ощутила суровую поступь рока. Судьба уже давно распорядилась с тем, как ей быть.

Словно из ниоткуда к ней пришла мысль, что она обделена, что страсти ей никогда не узнать, как никогда не узнать любви. И то и другое причиняло боль.

Те час-полтора, что остались от ночи, Эмма провела, ворочаясь с боку на бок в огромной белой шелковой мужской рубашке. Тяжелая ткань скользила по телу, не давая уснуть. Увы, рубашка стала тем искушением, против которого Эмма не могла устоять. Именно в ее вкусе, удобная и элегантная. Теплая, как масло, когда она оставалась на одном месте несколько минут подряд, и прохладная, как зимнее озеро, когда она находила новое положение. Подушки, пуховые, пышные, причиняли Эмме не меньше беспокойства. Вначале одной щекой, потом другой она ложилась на подушки, нос ее утыкался в ткань, от которой пахло крахмалом с ароматом лилий. Роскошно. Так в духе Стюарта. И эти в высшей степени комфортные подушки отчего-то виделись Эмме пограничными столбами, за которыми начиналась уже порядком подзабытая, полная опасностей жизнь. Искусители.

В конце концов она уселась посреди всего этого пухового великолепия — подушек и перины, теплых и воздушных. Уснуть все равно она не могла.

Тихо, осторожно она соскользнула с кровати. Часы на каминной полке, показывали начало пятого. Завернувшись в одеяло, в тапочках Амины, она побрела вниз, сама не зная, чего ищет. Может, то место, где она могла бы спокойно уснуть. Место, которое больше напоминало бы дом.

Она бесцельно заглядывала в комнаты, открывая дверь за дверью, даже не зная, что именно хочет увидеть в темноте. Во многих комнатах пахло ремонтом: скипидаром и известью, свежеструганным деревом. Наконец она добрела до комнаты, которая была ей знакома, — до библиотеки Стюарта со шкафами, полными книг. Движимая любопытством, она зажгла свет и начала открывать выдвижные ящики его стола.

Там он не держал ничего интересного — она обнаружила листы белой бумаги, пузырек с чернилами, пресс-папье, колоды карт: новую, на которой было выгравировано его имя, и еще одну, небрежно задвинутую в дальний угол пустого ящика; несколько обложек для книг из тисненой кожи, гроссбух, в результате изучения которого Эмма выяснила, что поместье приносит Стюарту неплохой доход, исчисляемый пятизначным числом, хотя напротив последних записей, в разряде, где указывались банковские поступления и номер счета, были приписки — «временно заморожен» или «ограничен».