Подошел официант, и они заказали два чая. Эмме оставалось гадать, чего же Стюарт добивался от нее прошлым вечером. Стюарт импровизировал, и она не понимала, зачем он это делал.

После того как официант ушел, Леонард, понизив голос почти до шепота, заговорил:

— Его отцу и, полагаю, самому моему племяннику нельзя доверять в том, что касается женщин. Я просто хочу вас предупредить. Яблоко от яблони, говорят... Так вот, яблоко это гнилое. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.

Эмма кивнула с серьезным видом. На самом деле ей страшно хотелось смеяться. Неужели он серьезно?

— Спасибо за заботу, — сказала она.

Он помахал рукой, давая понять, что благодарить его не за что. Кроме того, он еще не все сказал. Облить грязью предстояло еще и мать Стюарта.

— Знаете ли, мой брат не хотел этого брака. И само по себе появление Стюарта на свет было для всех большой неожиданностью. Донован написал мне письмо ночью, в канун свадьбы. Я вам его процитирую по памяти. «Заклинаю тебя, — писал он, — используй все свое влияние, которое ты имеешь на отца с матерью. Я не хочу жениться на этой женщине. Она совершенно домашнее создание, кроме того, она тиха и невзрачна, как мышь. Не представляю, как я смогу терпеть ее весь день нашей свадьбы, не говоря уже о том, чтобы прожить с ней жизнь. Это выше моих сил. Помоги мне, Лео. Не позволь нашей семье разрушить мою жизнь, возложив меня на алтарь своей жадности».

Принесли чай в дымящемся белом чайнике из китайского фарфора, а вместе с чаем три блюда с выпечкой, включая миндальные пирожные, и вазочки со взбитыми сливками и клубничным вареньем.

— Я не знаю, — продолжал Леонард, — как он вообще зачал Стюарта. О, тогда, много-много лет назад, я один раз взглянул на богатую невесту брата и решил, что следующим виконтом Монт-Виляром стану я, а мой братец будет жить богато, но без наследников. Но надо же, наша маленькая жаба забеременела почти сразу же.

Эмма потягивала чай, внимательно следя за собственной мимикой. «Жаба». Бедная женщина!

Лео продолжал рассказ, посвящая ее в омерзительные подробности семейной жизни своего брата и, соответственно, Стюарта. Он говорил о тех страданиях, через которые ему самому пришлось пройти. Из его рассказа выходило, что с момента рождения Стюарта, а следовательно, уже тридцать лет Леонард не мог смириться с несправедливостью того факта, что титул и деньги достанутся не ему, хотя если кто всего этого и заслуживает, то исключительно он, Леонард.

Эмма предоставила Леонарду отдавать дань выпечке, а сама, рассеянно теребя мочку уха, пыталась понять, чего Леонард хочет добиться своими откровениями.

Но вот он многозначительно ей улыбнулся, подмигнул, и Эмма поняла, что дядя Леонард с ней заигрывает. Как... мило? Как... абсурдно? Неужели есть женщина, которая была бы польщена вниманием мужчины, столь отвратительно самоуверенного и мерзкого?

Эмма улыбнулась ему в ответ. Она тоже решила с ним позаигрывать. Она как бы случайно задела костяшкой пальца очень симпатичную серьгу с фальшивым жемчугом.

— О Боже! — сказала она и посмотрела на свою ладонь. Розоватая «жемчужина» была у нее на ладони. — Еще один поход к ювелиру. — Она улыбнулась Леонарду. — Я так люблю красивые серьги. Такая жалость.

— Жемчуг? — поинтересовался он, заглядывая в ее ладонь.

— О, не важно. — Она сжала кулак до того, как он сумел бы рассмотреть камень получше. Она не знала, насколько хорошо он разбирается в жемчуге. Эмма положила жемчужину в карман, а затем, повернув голову так, чтобы снять серьги, добавила: — Симпатичные. Я недавно присмотрела себе интересные серьги с подвесками в ювелирном «Гаррардс».