Он был озадачен.

— Не позволяй другим людям давать тебе оценки, — сказал он, имея в виду ее небольшую речь о своей ослице, которая могла бы с тем же успехом подать заявку в университет, что и она сама.

Эмма состроила гримасу.

— Прекрасно. Я — первая красавица на деревне.

— Нет. Я не говорил, что ты должна давать себе оценку. Ты просто должна быть тем, что ты есть. И только тебе надлежит выяснить, что ты за личность, и никому другому. Только у тебя есть для этого достаточно информации.

Она посмотрела так, как будто он был умственно отсталым. После чего повторила:

— Мне не нужен университетский курс.

Она слегка топнула ногой и кивнула решительно. Стюарт поднял руки — сдаюсь! — и уронил их. И эти листы разлетелись по полу.

Эмма наклонилась. Сначала лишь для того, чтобы устранить беспорядок. На полу было много того, что ей требовалось, но эти листы с почты были не из их числа. Но, собирая их, она не могла отделаться от искушения взглянуть на то, что вытаскивала из-под ног. Что там? Классическая литература? Греческий? Русская литература? Она собрала бумаги с пола и сложила их в аккуратную стопку у себя на коленях. Ее наставником в этих курсах уж точно не мог бы быть достопочтенный виконт Монт-Виляр.

Она подала ему стопку листов, в которой внизу лежали листы провенанса.

— Вот, пожалуйста.

«Слишком много ненужного мусора для фермерши, которая разводит овец», — сказала она себе.

Она запахнула накидку, убрала волосы под капюшон, надвинула капюшон на лоб, чтобы спрятать лицо, и открыла дверцу кареты. Стюарт не стал ей мешать.

Было холодно, но солнечно. Она даже не взглянула в сторону его дома, но деревьев, высоких, раскидистых, закрывавших фасад старого здания, она не заметить не могла. И железной ограды, которая тянулась едва ли не на целый квартал.

На том этаже, где находился ресторан, располагалась небольшая уютная комната для тех, кто хотел бы отпраздновать что-нибудь в узком кругу, — такая же, как во многих других заведениях, но гораздо более элегантная. Для того чтобы составить представление об этом помещении, достаточно сказать, что мягкие диваны там были обиты синим бархатом, на стенах висели картины под Рубенса с полнотелыми нимфами и Бахусом. Окна закрывали тяжелые бархатные портьеры. Там же находился небольшой буфет с набором напитков, которым посетители могли пользоваться, не вызывая официанта, длинный обеденный стол и мягкие, с высокими спинками стулья. Место, словно созданное для рандеву. Но в данном конкретном случае это было рандеву на троих. Эмма должна была там ужинать со Стюартом, «только что возвратившимся из Йоркшира», и его дядей, который, как она предполагала, принесет статуэтку с собой, если уже не передал ее Чарли, а тот, в свою очередь, должен был доставить ее немедленно Стюарту на дом. Однако от Чарли пока не было никаких известий.

Эмма была в вечернем туалете, украшенном перьями и с глубоким декольте. Платье цвета глубокой ночи зазывно шелестело при ходьбе. Еще на ней были вечерние туфельки и сережки с «сапфирами» — камни фальшивые, но очень похожие на настоящие. Готовясь к выходу, Эмма остановилась перед зеркалом и задумалась. Единственная причина, по которой она так вырядилась, заключалась в том, что сегодня она должна была очаровать кое-кого настолько, чтобы он отдал то, что отдавать не хотел. Уловка. Опять обман. Она стояла и смотрела на себя, такую нарядную, хотя больше всего ей бы хотелось сбросить с себя эти тряпки и оказаться в старых резиновых сапогах.

Ничего не поделаешь. Она взяла веер, ридикюль, вышитый бисером, и накидку с атласной подкладкой. Во всеоружии она спустилась вниз.

Леонард приехал рано. Он один ждал ее во фраке и галстуке-бабочке.