Она передала бумаги владельцу.

Стюарт принялся листать их, улыбаясь. Он совершенно не выглядел разочарованным.

— Восхитительно! Давай в любом случае отнимем статуэтку у Леонарда.

— Но зачем? — Эмма смотрела на него во все глаза.

Стюарт вначале даже не мог ответить ей, почему этого хотел. Он поднял глаза.

— Я не могу объяснить, но к этой статуэтке у меня особое отношение. Чувство... Очень личное... Я смутно помню, что чувствовал, когда смотрел на эту вещь, будучи ребенком. — Он замолчал, нахмурился, словно пытался воссоздать в себе полузабытое ощущение. Но так и не нашел слов. — Статуэтка, наверное, пугала меня. И восхищала тоже. Она сверкала, она приковывала внимание, но была и уродливой, гротескной. Помимо восхищения, она внушала отвращение. И я твердо знаю, что мой дядя не имеет права ни на что, к чему я так или иначе привязан. И мне не важно, подделка это или нет. — Он пожал плечами, словно все, что он только что сказал, не имело значения. — Я хочу увидеть эту вещь вновь. Для меня это почему-то важно. И еще серьги, не забывай, — добавил он. — Мой дядя на них тоже права не имеет. Они мои, они связаны с моим детством. Я хочу вновь подержать их в руках.

— Не знаю, удастся ли мне вернуть серьги. Я попыталась кое-что прощупать насчет них сегодня утром, но он совершенно никак не отреагировал. Ты уверен, что они у дяди? Может, их украла какая-нибудь горничная?

— Нет. Когда он узнал, что я еду, он обшарил весь дом и забрал все ценное, но небольшого размера и удрал. Он забрал все драгоценности матери, но мне нужны только серьги, до остального мне нет дела. С этими серьгами у меня связаны приятные ассоциации. Черт меня подери, если у моего дяди останется та единственная вещь, с которой у меня связано что-то приятное! — Он приподнял бровь и широко улыбнулся, что с ним редко бывало. — Кроме того, теперь я могу надеяться на скорую встречу с предметом, который заткнул за пояс Донована Эйсгарта. Как ты думаешь, моя мать знала? Она ее хранила. Я помню статуэтку с детства. — Стюарт тряхнул головой и засмеялся: — О, Эмма, ты великолепна. — Он снова взял в руки провенанс. — Итак, ты знаешь человека, который это сделал.

— Знала.

— Кто он? Этот Бейли? — Глаза его горели детским любопытством.

Эмма не торопилась с ответом. Едва ли то, что он услышит, поднимет ему настроение.

Стюарт молча ждал, пристально глядя на Эмму. В прищуренных глазах его мелькнуло понимание. Наверное, ему хотелось, чтобы это был кто-то другой.

Он швырнул ей документы. Скрепка отлетела, и бумаги рассыпались по салону. Разлетелись, словно огромные бабочки, одновременно вспорхнувшие в воздух. Один листок задел Эмму по носу и упал на колени. Листы были на сиденье, на полу, везде.

Стюарт молчал несколько секунд, после чего с беспричинным гневом заявил:

— Знаешь, он был порядочным дерьмом. Ты была замужем за клоуном.

Эмма гордо вскинула голову. Она не позволит ему чернить свое прошлое.

— Клоуны заставляют людей смеяться, и он тоже это умел.

Стюарту хотелось ударить ее. Что сделал этот Хотчкис, чтобы завоевать такую преданность? И что пришлось бы сделать ему, Стюарту? Стать викарием? Отрастить крылья? Последние сутки были для него словно сплошная череда пощечин. Ненависть к дяде мешалась с ненавистью к ее покойному мужу. Видит Бог, он ненавидел покойного. И он чувствовал, что с каждым днем ненавидит его все больше и больше.

«Стюарт, старина, ты сходишь с ума».

И словно в довершение ко всем прочим досадным неприятностям, Эмма вдруг заявила тоном прокурора:

— Лео — именно так, Лео, — сказал, что у тебя в Турции был гарем.