— Ко мне, — сказал констебль, — поступило сообщение о том, что в этом номере были драка, крики и, возможно, стрельба. Все ли в порядке? — Полицейский вошел в номер.

Эмма бросила взгляд на Стюарта — он ждал ее, — затем на констебля и сказала:

— На самом деле не все. Если вы покопаетесь в мусоре вон там, то найдете повестку в суд в Йоркшире, выписанную для этого господина. Человек, который принес ее, только что был здесь, но виконт Монт-Виляр ехать отказался. Он колотил беднягу до тех пор, пока у того кровь не начала течь. Если вы заглянете в корзину для мусора, ту, что в спальне, вы найдете окровавленную рубашку.

Стюарт стоял с разинутым ртом. Она видела, что плечи его опустились. Боже, как это все было для нее тяжело! Она хотела сказать ему, что вынуждена так поступить. «Мне надо уезжать, — хотела сказать она, — а ты не можешь ехать со мной».

Констебль вернулся с рубашкой и с довольно плохо сработанной фальшивой повесткой, которую она сама бросила в корзину, потому что не была удовлетворена работой. Для констебля, однако, повестка вполне сошла за настоящую.

— Да, действительно, повестка в суд, — сказал констебль и, обращаясь к Стюарту, спросил: — Это верно, сэр, простите, ваше сиятельство, что вы отказались явиться по повестке? — Он прочитал по бумажке: — «Неуважение к суду по делу об убийстве овцы»?

Стюарт недоуменно заморгал и сказал:

— Нет, это неправда. — «Неуважение к суду» являлось одним из немногих исключений из правила, запрещающего брать под арест членов парламента.

— Тянет на преступление, — протянул констебль, сурово глядя на Стюарта.

Стюарт поднял глаза на Эмму. Взгляд его был тяжелым.

Ей стало слегка не по себе. Если этот трюк не сработает, тогда она вообще не знала, что делать. Его бездействие было словно затишье перед бурей.

— Господин констебль, сначала Монт-Виляр сказал, что поедет, но потом все началось. — Эмма и полисмен, маленький и тщедушный, с опаской смотрели на Стюарта, который в своем пальто казался еще выше и крупнее, чем был на самом деле. — Этот человек опасен, сэр. Вы не справитесь с ним, если не ограничите его свободу.

— Простите? — У Стюарта от возмущения глаза полез ли на лоб.

Эмма прошептала констеблю на ухо:

— Он сильный, как буйвол, и его ничто не может остановить, раз уж он разойдется. Если вы не наденете на него наручники, ждите беды.

— Я джентльмен, — произнес Стюарт, ни к кому конкретно не обращаясь, затем констеблю: — Мы разберемся во всем в участке, — и к Эмме: — А с вами у меня будет разговор потом.

— Наденьте на него наручники, — сказала Эмма полисмену.

Стюарт повернулся к ней и, если бы она оказалась чуть ближе к нему, наверное, как следует стукнул бы ее.

Когда Стюарт немного нагнулся, чтобы их с Эммой глаза оказались на одном уровне, Эмма вдруг метнулась за спину констебля, и полицейский, подумав, естественно, само худшее, схватил преступника за предплечье.

— Сожалею, сэр, — произнес он со стальными нотками в голосе.

Звякнул металл, и руки Стюарта оказались скованными сияющими новенькими наручниками, недавно введенными в обиход как обязательная экипировка констеблей. Стюарт был вне себя. Глаза его метали молнии, щеки покрылись красными пятнами.

Глядя на него, Эмма не могла ответить на вопрос, что вызвало в нем такую бурю негодования — страх или изумление. Изумление тем, как ловко ей удалось поменяться с ним ролями. Эмма и сама не вполне отдавала себе отчет в своих поступках. Что, как не вредность, заставило ее прижаться к констеблю и обшарить его карманы в поисках ключа от наручников? За спиной у констебля она показала ключ Стюарту.