Он вышел из бара и с наслаждением потянул носом соленый воздух, прищурился на солнце. Надо же, никакой жары, какое восхитительное время – июнь на побережье. Еще и еще раз вдохнув поглубже и набрав в грудь побольше воздуха, он пошел по улице, затем свернул налево и прошагал еще два квартала. Через некоторое время он оказался вблизи кладбища. Памятники, белые, без всяких финтифлюшек, выглядели на фоне зелени травы свеженькими, как зубки младенца. Он прошел за ворота. Тишина. Левицкий миновал ряд могил и подошел к той, которая показалась ему самой свежей.

– Какие потери, – произнес чей-то голос рядом с ним.

Левицкий обернулся и увидел какого-то старика.

– Вы кладбищенский сторож?

– Да, señor. Мальчиков, которые скончались в госпитале сегодня ночью, принесли сюда утром.

– Я знаю.

– Вы ищете какое-то определенное лицо?

– Нет. Я хотел всего лишь отдать последний долг погибшим.

– Какие потери, какие огромные потери. Остается только надеяться, что они скончались ради правого дела.

«Один-то уж точно», – подумал Левицкий.

Он отступил назад и недолго постоял, переводя дух.

«Старею».

Затем двинулся дальше. Штурмовик бросил на него любопытный взгляд, но не стал останавливать. Дойдя до госпиталя, он вошел внутрь.

– Вы по какому делу, сэр? – спросила дежурная.

Еще одна молодая девушка из Германии, наверное, еврейка. Она даже не назвала его «комрад».

– Я разыскиваю своего сына. Его имя Браунштайн. Йозеф. Он сражался в бригаде Тельмана, но мне сказали, что он ранен.

– Подождите минуту, пожалуйста.

Пока девушка внимательно просматривала список, Левицкий присел на стул, стоящий здесь же в вестибюле. Входили и выходили солдаты.

– Герр Браунштайн?

– Совершенно верно. Мы приехали из Германии в тридцать третьем. Тут его называли мистер Браунштайн. Что с ним? Вам известно, что с моим сыном? Он здоров? В штаб-квартире его партии в Барселоне мне сказали, что он…

– Мистер Браунштайн, к сожалению, я вынуждена сообщить вам, что ваш сын, Йозеф Браунштайн, раненный двадцать шестого мая в бою под Уэской, скончался прошлой ночью. Полученные им ранения…

– А-а-а. О боже мой! Боже, боже! Пожалуйста. Мне нужен… О боже, я…

И Левицкий стал оседать на пол.

– Санитар, – закричала девушка, – позовите скорее доктора. Этому человеку плохо. Прошу вас, герр Браунштайн. Пойдемте со мной. Прошу вас, сюда. Входите же.

Он едва сумел подняться на ноги.

– Мне сказали, что у него всего лишь незначительное ранение. Боже, мой мальчик, он, знаете, был флейтистом. Учился музыке в Париже. О, какой у меня замечательный был мальчик. Я же просил тебя не ходить на войну, сын мой. О боже, что это был за ребенок!

Дежурная ввела его во внутреннее помещение, где стояла кушетка. Почти тотчас туда вошел врач.

– Примите мои соболезнования, – обратился он к Левицкому. – Но вы понимаете, война не щадит никого. Количество погибших исчисляется тысячами. Но эти жертвы не напрасны.

– Ох, боже мой, боже мой!

– Вот, примите эти таблетки. И отдохните, пожалуйста, хоть несколько минут. Ваш сын погиб, сражаясь против Гитлера. Разве вас не утешает эта мысль, герр Браунштайн?

Левицкий положил в рот таблетки, сделал вид, что глотает. И лег на кушетку.

– Хорошо. Оставайтесь тут некоторое время, герр Браунштайн, когда вам станет лучше, можете идти. А мы пока постараемся разобраться, куда они положили тело вашего сына.