– Браун.

– Немецкое имя, Вонючка. Пусть будет Бройн, а сам ты из посольского персонала. Сопровождаешь меня из Памплоны в соответствии с полученными от генерала инструкциями.

– Какого генерала?

– Ну просто генерала. Они же помешаны на генералах, эти фрицы. До смерти их боятся. В случае если на тебя кто-нибудь посмотрит пристальнее, чем нужно, просто кричи «зиг хайль» и козыряй. И сам себе верь. В этом весь фокус. Надо обязательно самому верить в то, что делаешь.

Флорри кивнул, озадаченный. Конечно, это самая суть Джулиана: вера. Прежде всего в себя самого, в первоочередную важность своих желаний. Нет, подумать только, Джулиан – гомосексуалист. И Флорри, погрузившись в молчание, принялся обдумывать этот факт.

«Если он это самое, то что тогда я? – размышлял он. – Потому что я тоже люблю его».

По мере того как они приближались к горам, количество немецкой техники резко увеличивалось, и Флорри стало предельно ясно, что теперь они оказались в зоне настоящей войны. Часовые мавры – высокие, смуглые, угрюмые люди с суровыми взглядами и длинноствольными маузерами поверх плащей – несли сторожевую службу на перекрестках; грузовики, набитые солдатами, медленно тянулись вдоль дорог, но Флорри, прибавляя скорость, легко обгонял их. Когда люди видели Джулиана, торжественно восседавшего на заднем сиденье в своих нацистских регалиях, они думали только о том, чтобы не замешкаться и поскорее отдать ему честь. Он небрежно отвечал, легко касаясь хлыстиком фуражки.

Чем ближе они оказывались к Пиренеям, тем холоднее становилось вокруг. Горный воздух отличался чистотой и разреженностью. Флорри опустил стекло и жадно втягивал его ноздрями, то и дело взглядывая на часы, отсчитывавшие секунды. Огромные белые горы встречали их грозными меловыми, будто рваными пиками, а под ними расстилалось Арагонское плато, гигантская череда заплат цвета буйволовой кожи и аспидно-черного, блестевшее в лучах яркого солнца.

Они миновали Эмбастле-де-Иеза, высокогорное озеро с зеленой водой, которое сменили каменистые берега реки Арагон. Иззубренные отроги гор стали ближе и яснее, чем тогда, когда они смотрели на них из окопов под низинной Уэской.

«В той грязной дыре, называемой окопами, я в течение пяти месяцев жил бок о бок с этим человеком, который сейчас уверяет меня, что он занимается сексом с мальчишками. Ни за что бы не догадался. Джулиан оказывается сплошной загадкой, загадкой, созданной им самим. А может быть, я на каком-то странном уровне реальности уже давно знаю об этом и просто лгу себе сейчас?»

Наконец они подъехали к мосту через Арагон в деревушке Пуэнте-ла-Рейна-де-Хака. Это было старенькое балочное сооружение, крепенькое, как викторианский особнячок. Как раз позади него, там, где дорога поворачивала почти точно на юг и через последний перевал уходила на Уэску, там, километрах в пятидесяти отсюда, немцы и развернули свой автопарк. Помимо автомобилей там стояли и танки, готовые двинуться в бой. Это были «PzKpfw II», легкие, серого цвета танки, высотой не больше человеческого роста, со сдвоенными пушками, установленными в их крохотных башенках.

– Конечно, – заметил Джулиан, – русские «тэ-двадцать шесть» расколотят эти суповые миски, как детскую игрушку. Но под Уэской нет «тэ-двадцать шесть». Русские позаботились об этом.

Чуть дальше по дороге несколько мужчин укладывали в грузовики какие-то артиллерийские части. Пушки, легкие, длинноствольные, катились на пневматических шинах, каждую из них прикрывал сзади щит толщиной не меньше дюйма.

Джулиан не переставал красоваться.