Пленники, захват которых являлся главной целью операций и производился незамедлительно, были разделены на три категории. Руководство, включая харизматического лидера ПОУМ Андреса Нина и еще тридцать девять теоретиков и разработчиков революции, были отправлены в особые тайные тюрьмы, получившие название «чека», для жестоких массовых допросов. Далее должны были последовать показательные суды над коммунистами, подобные ужаснувшим весь мир московским процессам.

Вторая категория – несчастные активисты, рядовые революции, непримиримые антисталинисты, европейцы левых убеждений всех оттенков и толков, сбившиеся под знамена ПОУМ, – была отправлена в монастырь Св. Урсулы, немедленно получивший прозвище «испанский Дахау». Эти люди были также допрошены, хотя и поверхностно, и без особых церемоний расстреляны. Экзекуции проводились на старом кладбище близ монастыря, рядом с оливковой рощей, под невысоким обрывом. Расстрелы производили специальные команды сотрудников НКВД по пятнадцать – двадцать человек. В их распоряжении были пулеметы «максим», установленные на старых фордовских грузовиках. Тела жертв захоронили в массовых могилах, вырытых на ближайшем лугу.

И последняя категория пленных – те, чьи имена отсутствовали в списках Глазанова и в чьих глазах не горел фанатичный огонь революционеров, – были помещены в наскоро сооруженные дисциплинарные центры. Предполагалось проведение допросов и содержание пленников под стражей до выяснения их дальнейшей судьбы. В этой категории оказались и milicianas, женские отряды членов ПОУМ. Во многих случаях эти заключенные не имели ни малейшего понятия о том, что происходит, и предполагали какую-то чудовищную ошибку, которая должна скоро выясниться.

В эту категорию и попала Сильвия. Ее захватили с несколькими дюжинами женщин из ПОУМ и других организаций, многие из которых прибыли из разных стран, и поместили в обнесенном колючей проволокой дворе небольшого монастыря, расположенного в северном пригороде Барселоны, Бардолоне. Толпа была довольно пестрой и дерзкой, с едким сарказмом обменивавшаяся шуточками с охраной из штурмовиков.

– Эй, как насчет того, чтоб перепихнуться? – кричал один из молодых охранников.

– Перепихивайся со своей коровой Пассионарией, – огрызались женщины за проволокой.

– Ох эти фашистские курвы, – почти восхищенно восклицали солдаты, – ждут не дождутся мавров или нацистов.

– Да я лучше пересплю с десятком мавров, чем с таким огарком, как ты.

Взрывы гомерического хохота.

Сильвия не принимала участия в таких развлечениях. Не то чтобы подобные шуточки оскорбляли ее, просто она испытывала глубокое недоверие к людям с автоматами. Хоть другим пленницам положение еще не казалось опасным, Сильвия ощущала беспокойство. Ей не нравилось, что солдаты разговаривали с ними, не боясь сказать ничего лишнего; не нравилось их свободное, уверенное обращение с оружием; не нравились ни грубость происходящего, ни абсурдность ситуации.

В их лагере для заключенных удивительно мало слышалось политической риторики, будто все они смертельно устали от политики. На завтрак им дали немного вина и хлеба, но не меньше, чем получили их охранники, теперь уже казавшиеся довольно сконфуженными.

Через час после завтрака пять женщин были вызваны по именам, две из них были из Германии, одна – из Франции. Ее звали Селеста. Она выделялась мужеством и силой духа и поддерживала других пленниц в своей группе. И две итальянки из организации анархистов, которые были на фронте и сражались там наравне с мужчинами. Их поставили к стенке и расстреляли.

Головы несчастных разлетелись на части, когда офицер, наклонившись по очереди над каждой, сделал в качестве coup de grace по выстрелу в ухо.