Головы несчастных разлетелись на части, когда офицер, наклонившись по очереди над каждой, сделал в качестве coup de grace по выстрелу в ухо. Сильвия не закричала и не зарыдала в отличие от многих других, она молча прокляла свою невезучесть и попыталась придумать выход из положения.

Через час вызвали и казнили еще шестерых. Оставшихся заключенных охватило уныние. Некоторые рыдали, кое-кто находил в себе мужество утешать и успокаивать других. Сильвия держалась в стороне. Она сидела поодаль, обхватив колени руками и, хоть было довольно тепло, сама слышала, как стучат ее зубы.

Затем выкрикнули ее имя.

Она встала.

– Мужайся, комрад, – сказала одна из женщин, кажется, она была из Бельгии. – Пусть эти скоты не увидят твоих слез.

Теплые руки обхватили ее. Эти объятия означали не абстрактную политическую любовь к населению земного шара, а чувство, ставшее простым и человечным. Женщина, обнявшая ее, улыбнулась и велела крепиться.

– Плюнь ты им в рожи, – сказала другая.

– Не унижайся перед ними. Не выпрашивай у них ничего. Да здравствует революция!

– Да, – кивнула Сильвия, хоть для нее эти слова звучали насмешкой. – Да здравствует революция!

И она повернулась к двум штурмовикам с автоматами.

Те проконвоировали ее через двор к зданию церкви и ввели в одну из боковых капелл, где за небольшим столиком сидел молодой человек и что-то писал.

– Комрад, э-э, Лиллифорд? – спросил он небрежно, не подняв на нее глаз.

Когда Сильвия увидела, что на нее даже не взглянули, она поняла, что плохи ее дела. Если мужчина даже не смотрит на тебя, это означает, что он тебя уже заметил и запомнил и твоя красота каким-то образом задела его и обидела. А значит, теперь он будет держаться холодно и равнодушно.

Наконец он взглянул на Сильвию. Серые глаза, окруженные темными кругами, бледная нечистая кожа, светлые волосы. Явно не испанец, скорее русский или европеец. Он был весь увешан патронташами, кобурами, перетянут ремнями и наслаждался своей властью.

– Да, – ответила она и тут же возненавидела себя за дрожь в голосе.

– Садитесь, пожалуйста.

Он жестом указал на стул, вплотную приставленный к столу.

– Я постою.

– Как пожелаете. – В улыбке обнажились плохие зубы. – Вы приехали сюда по британскому паспорту?

– Да. Так как являюсь британской гражданкой. И прошу объяснить мне, на каком основании вы меня задержали и какие обвинения собираетесь мне предъявить. Если таковые вообще могу быть предъявлены.

– Нет. Каковы ваши связи с партией марксистского единения?

– Я добровольно сотрудничала в газете этой партии. Помогала в верстке страниц и чтении корректуры.

– Вы не являетесь членом этой партии?

– Нет, я не вступала в ее ряды.

Он мгновение помолчал.

– Интимные связи с мужчинами имеете?

– Я не стану отвечать на подобные вопросы.

– Каким образом могла подданная Великобритании дойти до того, чтобы якшаться с троцкистами, фашистами и другими подобными элементами?

– Эти люди не были фашистами, так же как не была фашисткой я. И я не знаю, что дает вам основания для ваших предположений.

Комиссар многозначительно улыбнулся, явно выражая презрение. Он просто лучился чувством собственной непогрешимости. Таких людей она всегда ненавидела.

– Дорогая леди, – усмехнулся он, – мы же не будем спорить здесь весь день? Возможно, если я воздержусь от нападок на ПОУМ, то вы воздержитесь от его защиты? Сигарету?

– Благодарю, нет.