Флорри подхватил винтовку и вместе со всеми стал карабкаться вверх по склону, пользуясь блаженной передышкой – обстрел временно стих.

Перед глазами очутились какие-то мешки с песком. Они служили парапетом перед окопами, и, добравшись до них, Флорри тяжело свалился в окоп фашистов, готовый тут же вскочить и воткнуть штык в чьи-нибудь кишки, желательно, конечно, итальянского или мавританского полковника или палача-фалангиста. Его переполняла ярость убийства и разрушения, в то же время он чувствовал страх. Но окоп оказался пуст. Флорри поглядел вправо и влево и увидел лишь своих товарищей, падавших на землю, подобно парашютистам, охваченных той же жаждой схватки и также разочарованных.

Подальше влево в стенке траншеи виднелся просвет. Он быстро пополз туда и обнаружил коммуникационный ход – мелкая канава в грязной земле, передвигаться можно только ползком, – обеспечивавший сообщение между рядами окопов. Он тут же пополз вперед, стремясь проникнуть глубже к позициям фашистов, когда выстрел, сверкнувший в темноте, взметнул фонтанчик грязи и пуля с глухим стуком ударилась в стену рядом с ним. Флорри выстрелил в направлении звука, сорвал бомбу с пояса, выдернул обе чеки и швырнул ее туда же, в следующее мгновение упав на спину. Раздавшийся через доли секунды взрыв был таким ослепительно ярким, что у него потемнело в глазах и заложило уши от грохота. Он сел, чуть оглушенный, не зная, что делать дальше, как вдруг почувствовал чье-то прикосновение к плечу.

– Кто там?

– Тише, тише, не дергайся так. Надо оставаться здесь. Они скоро вернутся.

Это был Джулиан. Его рука беспомощно висела вдоль тела.

– Ты ранен?

– Ничего страшного. Осколок шрапнели или что-то такое, царапина у локтя. Умнице Джулиану не играть теперь на скрипочке. Мои поздравления по случаю того, что удалось не погибнуть.

– Как ужасно было, правда?

– Я здорово перетрусил. Даже боюсь посмотреть на свои штаны. Вдруг они окажутся мокрыми, а джентльмен не должен позориться перед прислугой.

– Не сомневаюсь, что твои штаны сухие, как песок в Сахаре.

– Между прочим, мы, кажется, победили. У нас убили одного только Джонса. Пуля попала ему в голову, и он умер как… э, как… ну, в общем, как будто пуля попала ему в голову. Нескольких тяжело ранило, среди них наш возлюбленный Билли Моури, ему прострелили ногу. Но он, конечно, держится, он же у нас несгибаемый. Наверное, в детстве матушка, держа за пятку, опустила его в горшок с социалистическим повидлом, чтоб он стал недосягаемым для капиталистических пуль.

– Как думаешь, они вернутся назад? – спросил Флорри.

– С минуты на минуту. Наверное, понадобилась проповедь падре, чтобы подновить боевой пыл. Они выслушали ее и теперь ринутся сюда. Господи, да если б у них были минометы, они бы выбили нас в одну секунду. А если б танки, то просто раздавили, как насекомых. К счастью для нас, эти парни знают о войне не больше, чем мы сами. Скажи, а ты убил хоть одного фашиста?

– Н-не знаю. Может, убил.

– А я достал одного штыком. Чуть дальше отсюда, в окопе. Отвратительно, но захватывающе интересно. Столько кровищи было. Я и понятия не имел, что в человеке столько крови. Ты что такой бледный?

– Все это так…

– Ясно.

В стороне, там, где должны были находиться фашисты, протрубили сигнал. Флорри разглядел, как поползли смутные тени, но они были слишком неотчетливы, чтобы по ним стрелять. Только пули тратить.

– Наверное, скапливаются для нанесения удара. Не могу поверить, что им нравится играть в войну под таким ливнем да еще ночью.

В эту минуту по мешкам запрыгали фонтанчики и струйки песка, и тут же пронзительно-острое таканье донеслось из темноты.