Прежде чем Табита успела открыть рот, со своего места вскочила Микаэла:

– Вы не имеете права говорить такие вещи!

– Пожалуйста, сядьте, мисс…

– Мисс Хорват. Микаэла Хорват. Но он не имеет права говорить подобные вещи!

– Видите ли, «друг Маккензи», в свою очередь, не имеет права выступать в суде. И мне кажется, что слова свидетеля вполне допустимы.

Кумбе посмотрел на Табиту, и его лицо исказила злобная ухмылка.

– Теперь, когда мы разобрались с данным вопросом, – учтиво продолжил Брокбэнк, – мы можем перейти к тому, что происходило утром в день убийства. Вы заявили полиции, что видели подсудимую утром двадцать первого декабря.

– Так точно, видел.

– Можете ли вы рассказать нам поподробнее?

– Было около восьми часов.

Табита черкнула в своем блокноте.

– Так вот, около восьми. Я купил в магазине газету, и тут входит она.

– Подсудимая?

– Да. И сразу начинает говорить про Стюарта.

– Уточняющий вопрос: про Стюарта Риза, потерпевшего? Это необходимо для протокола.

– Да, о нем. Она была, как обычно, в раздраженном состоянии и назвала потерпевшего ублюдком.

– Ублюдком? – переспросил Брокбэнк.

– Да, именно так.

– Можете ли вы припомнить, в каком контексте она назвала его этим словом?

Кумбе пожал широкими плечами:

– Понимаете, было раннее утро. Я подвозил в школу своего ребенка, и мне было все равно, кто и что там говорит. Просто я запомнил, что подсудимая обругала мистера Риза этим словом. Вероятно, она еще кое-что добавила, но не могу сказать об этом с уверенностью. Мисс Харди явно была не в своей тарелке.

– Вы точно уверены, что подсудимая назвала Стюарта Риза ублюдком?

– Уверен.

– Вы рассказывали кому-нибудь об этом?

– Полиции, само собой. А другим – зачем оно мне надо? Если бы мы обсуждали все, что она говорит о других людях, то у нас не осталось бы времени на остальные темы. Но то, что она так назвала Стюарта, это уж точно.

Был объявлен перерыв на обед. Табита ходила туда-сюда по своей крошечной камере, а Микаэла хрустела чипсами.

– Я была бы не прочь дать ему по морде еще раз, – неожиданно проговорила она.

– Точно! – воскликнула Табита. – Давай-ка начнем с того момента, как я его треснула!

Роб Кумбе кивнул и скрестил руки на груди.

– Я не отрицаю, что ударила вас, – сказала Табита. – И разбила вам нос до крови.

Она едва сдержалась, чтобы не улыбнуться. Это могло бы повредить всему делу.

– Но вы говорите, что не помните, о чем говорили мне раньше?

– Нет, не помню.

– Но вы всё же помните, что спрашивали меня, как я искупалась, и о том, что, должно быть, вода очень холодная?

– Это так, – согласился Роб Кумбе. – Но все ж это не причина лупить меня по лицу!

– Вы сказали, что вода холодная и поэтому у меня соски проступают сквозь футболку.

По залу пробежал тихий ропот, и Табита краем глаза заметила, что присяжные заерзали на своих скамьях.

– Ерунда какая! – возмутился Роб. – Я бы никогда не позволил себе так разговаривать с женщиной!

– Но вы же и не считаете меня за женщину. Для вас я – дикая кошка.

– Это просто фигура речи!

– Ну да. А когда я сказала, чтобы вы отвалили от меня, вы заметили, что никогда не верили, будто у меня есть сиськи, но мои соски сейчас выглядят словно пули и вы могли бы их пощупать, чтобы проверить, так ли это!

– Это ложь!

– Что, память отшибло?

– Я не помню такого, потому что этого никогда не было!

– И по физиономии вы получили не потому, что попросили пощупать меня за грудь?

– Вы говорите так, потому что вам больше нечего сказать!

– А если честно, то я не раскаиваюсь, что расквасила вам нос.