— Товарищ Глебов, вы мешаете исследовательскому процессу! А должны сотрудничать! — возмущенный голос выбил меня из своеобразной медитации.

Пришлось оторваться от бинокуляра, с помощью которого ученые определяли ширину спектра моего зрения с учетом возможности перестроения глаз.

— А? — левую руку я по требованию разместил на небольшом подкатном столике минут десять назад. И все эти десять минут лаборант, оказывается, пытался взять у меня кровь. Я даже уколов иглами почти не чувствовал, признаюсь. Одна, самая большая, сейчас торчала из моей вены, а россыпь поменьше валялась на столике. И ни капли красной жидкости. Что ж, логичная способность для метаморфа — не просто быстро регенерировать, но делать это «умно». Заранее минимизировать возможные кровопотери, например — просто не давая содержимому покинуть сосуды… — Простите, рефлекс.

— Рефлекс у него… — почти беззвучно передразнил медик, но я услышал.

— Честно, я сам про него не знал, — сам не очень понимая, зачем, решил оправдаться перед лаборантом. Одновременно буквально заставляя кровь покинуть свой организм по полой игле. — Третье пробуждение прошло в полевых условиях: ни времени, ни возможности разбираться в себе.

— Прошу прощения, Виктор Викторович, — немного помедлив, извинился сборщик крови. — Моя вина. Многие из только что набранных сотрудников Комитета не до конца осознают важность проводимых нами мероприятий. Приходится как-то их урезонивать… Еще раз простите.

— Все в порядке. Понимаю: служба, — я вернулся к бинокуляру.

Еще успею поговорить. С кем-нибудь менее занятым. Например, с психиатром.

— Глебов Вэ Вэ? — хоть ему дали отдельный кабинет. И принимал он одного человека за раз. — Садитесь. Жалобы есть?

Вот те раз. Хороший вопрос.

— Жалобы, простите, на что? — осторожно переспросил я. — На эстетическое неудовлетворение формой крыльев в режиме полета? Или что регулярно приходится откручивать бошки всяким жутким тушам из другого мира?

— Ясно, жалоб нет. Насколько хорошо контролируете кровавое безумие по шкале от единицы до пяти?

— На четыре, пожалуй, — я продолжал откровенно охреневать. Как меня в первый раз едва ли не под микроскопом всего рассмотрели. В мозги, правда, сходу влезть не смогли — но психологически обработали знатно. И тут — такое!

— Расстройство сна случается? Постоянная усталость преследует?

— Нет и нет… — я на всякий случай обернулся и посмотрел на стену у себя за спиной. Стена как стена. Сканирующее оборудование, закрытое ширмой, обнаружить не удалось. Или сидящего за тонкой перегородкой сверха, способного влезать в мозги. А я постарался: и глаза напряг, и даже телекинезом пощупал.

— Что ж, в таком случае, выписываю рекомендацию на двухнедельный отпуск — у меня указано, что вы только что явились с длительной автономной операции. Но решать увы не мне, а вашему начальству. Результаты обследования ему отосланы. Можете быть свободны.

— Но… — я запнулся.

— Герман Петрович, — представился, наконец, врач.

— Герман Петрович, а что происходит? — уточнил я. — Такое ощущение, что я попал в самый разгар призывной комиссии среди сверхов.

— Ну, где-то так и есть. По вашему личному делу, насколько оно для меня открыто, вы пропустили последние месяцы службы в Комитете, выполняя личное задание. Не знаю, как такое возможно, знать мне все равно не полагается. Скажу как есть: с саваранами у нас сейчас «теплая» война. Они щупают нашу оборону, мощными террор-группами. Мы отбиваемся. Конкретно в СССР «мы» — это Комитет.