В панике, дрожащими руками она зажгла свечу. С горящей свечой было не так страшно… при свете человек может взглянуть правде в лицо. А Эмили, бледная, испуганная, одинокая, уже решила, что смерть следует встретить мужественно. Она не должна посрамить честь Старров и Марри. Стиснув холодные руки, она постаралась унять дрожь. Сколько еще ей еще остается жить? Надменный Джон сказал, что яблоко убьет ее «в два счета». Что это означало? Два счета — это долго? Будет ли она страдать, умирая? У нее было смутное представление, что яд доставляет ужасные мучения. Ох… а ведь совсем недавно она была так счастлива! Она думала, что проживет много лет и будет писать великие поэмы, и станет такой же знаменитой, как миссис Хеманз. А накануне вечером она поссорилась с Илзи и еще не помирилась… и никогда теперь не помирится. Илзи будет ужасно тяжело. Надо написать ей записку и простить ее. Хватит ли времени? Ох, какие холодные руки! Должно быть, это означает, что она уже умирает. Она где-то слышала или читала, что руки холодеют, когда человек умирает. А чернеет ли у нее лицо? Она схватила свечу и поспешила наверх в комнату для гостей. Там было зеркало — единственное в доме, которое висело достаточно низко, чтобы, взявшись за нижний конец его рамы и наклонив его, она могла увидеть свое отражение. В обычных условиях Эмили до смерти испугалась бы самой мысли войти в эту комнату при тусклом дрожащем свете свечи. Но один громадный ужас поглотил все маленькие страхи. Она взглянула на отражение своего лица в обрамлении гладких черных волнистых волос, в бьющем вверх свете свечи, на темном фоне сумрачной комнаты. О, она уже бледна, как мертвец! Да, перед ней лицо умирающей… в этом не могло быть никаких сомнений.

Что-то поднялось в душе Эмили и овладело ею — какое-то наследие славного старого рода. Она перестала дрожать. Она смирилась с судьбой — не без горечи, но спокойно.

— Я не хочу умирать, но если я должна умереть, то умру так, как пристало Марри, — сказала она. Она читала что-то подобное в какой-то книжке, и фраза пришлась в этот момент очень кстати. А теперь надо поторопиться. Письмо Илзи должно быть написано. Первым делом Эмили направилась в комнату тети Элизабет, чтобы убедиться, что отведенный ей верхний справа ящик комода в полном порядке, а затем бросилась на чердак в свой укромный уголок. Громадный чердак был полон коварных, враждебных теней, которые толпились вокруг маленького островка света ее свечи, но теперь они не пугали Эмили.

«Подумать только, что я так страдала сегодня из-за того, что у меня ужасно толстая нижняя юбочка», — мелькнуло у нее в голове, когда она схватила одно из своих драгоценных почтовых извещений — последнее, на котором она будет писать. Писать отцу не было никакой необходимости — она скоро его увидит, — но Илзи должна получить письмо… дорогая, любящая, вспыльчивая Илзи, которая накануне кричала ей вслед оскорбительные эпитеты и которая будет мучиться угрызениями совести из-за этого всю оставшуюся жизнь.

«Дорогая моя Илзи, — писала Эмили; ее рука немного дрожала, но губы были плотно сжаты. — Я умираю. Я отравилась яблоком, которое Надменный Джон приготовил для крыс. Я больше никогда тебя не увижу, но пишу тебе, чтобы сказать, что люблю тебя и чтобы ты не страдала оттого, что назвала меня вчера скунсом и кровожадной норкой. Я прощаю тебя, так что не волнуйся. И прости меня за мои слова о том, что ты не заслуживаешь даже презрения. Я говорила совсем не то, что думала на самом деле. Я оставляю тебе всю мою долю битого фарфора в нашем домике для игр, и, пожалуйста, передай мой прощальный привет Тедди. Он никогда уже не научит меня насаживать червя на рыболовный крючок. Я обещала ему, что научусь, потому что не хотела, чтобы он считал меня трусихой, но рада, что не научилась, так как теперь знаю, как чувствуют себя при этом черви.