|
Тетя Элизабет, вполне разумно, не желала, чтобы ее кровать замусоривали яблочными семечками, а тетя Лора приходила в ужас при одной мысли о поедании яблок в темноте: ведь можно съесть червяка в придачу! Так что Эмили должна была бы вполне удовлетворить свой аппетит на яблоки у себя дома, но есть некая странность в человеческой натуре, по причине которой вкус яблок, принадлежащих кому-либо другому, всегда кажется гораздо лучше вкуса ваших собственных… что было отлично известно хитрому змею из райского сада. Эмили, как большинство людей, обладала этой особенностью, а потому, на ее взгляд, не было более восхитительных яблок, чем те, что принадлежали Надменному Джону. Он имел обыкновение раскладывать их в ряд на одном из верстаков в своей мастерской, и подразумевалось, что Илзи и Эмили могут свободно угощаться, когда бы им ни вздумалось зайти в это очаровательное, с пышным ковром стружки на полу, пыльное помещение. Особенной любовью девочек пользовались три сорта яблок Надменного Джона: «паршивые», которые выглядели так, будто страдали проказой, но обладали мякотью непревзойденного вкуса, прятавшейся под странной пятнистой кожурой; «маленькие красные», размером чуть больше каких-нибудь дичков, целиком бордовые, блестящие, как атлас, с медовым, пряным ароматом, и, наконец, большие «сладкие зеленые», самые, по мнению детей, вкусные. Эмили считала потерянным тот день, когда опускающееся за горизонт солнце не видело ее, впивающуюся зубками в одно из больших «сладких зеленых» Надменного Джона.
В глубине души Эмили отлично понимала, что ей вообще не следует ходить к Надменному Джону. Разумеется, ей никогда не запрещали посещать его мастерскую. Ее теткам просто никогда не приходило в голову, что кто-либо из обитателей Молодого Месяца может забыть дорогую сердцам всех Марри и Салливанов вражду, существовавшую на протяжении жизни уже двух поколений. Это было наследие, и считалось само собой разумеющимся, что хранить ему верность должен каждый настоящий Марри. Но, когда Эмили бегала повсюду с этой дикой маленькой язычницей Илзи, традиции отступали перед соблазном вкусить «маленьких красных» и «паршивых» Надменного Джона. В один из сентябрьских вечеров Эмили, томясь одиночеством, в очередной раз забрела в его мастерскую. Она была одна, с тех пор как вернулась из школы: обе тетки и кузен Джимми уехали в Шрузбури, пообещав вернуться на закате. Илзи тоже не было: отец взял ее с собой в Шарлоттаун, чтобы купить ей зимнее пальто — по настоянию миссис Симмз. Сначала Эмили обрадовалась тому, что осталась одна. Она чувствовала себя довольно важной особой, поскольку ей был вверен на этот вечер весь Молодой Месяц. Она съела все, что оставила ей на ужин в буфете летней кухни тетя Лора, а затем отправилась в молочню и сняла сливки с шести огромных великолепных чанов молока. Разумеется, никто не позволял ей делать этого, но она всегда мечтала сама снять сливки с молока, а случай представился слишком удобный, чтобы его можно было упустить. Сливки она сняла прекрасно, и никто ни о чем не узнал: каждая из теток предполагала, что это сделала другая, а потому ни одна из них не отругала Эмили. Из этого эпизода трудно извлечь какую-либо мораль; в назидательном повествовании Эмили предстояло бы разоблачение и наказание или мучительные угрызения совести и признание, но я с сожалением — или, точнее, мне следовало бы испытывать сожаление по этому поводу — должна констатировать, что совесть никогда не тревожила Эмили в истории со сливками. Однако в тот вечер ей было суждено страдать по совершенно другой причине, и эти страдания перевесили все ее мелкие грешки. К тому времени, когда сливки были сняты, перелиты в большой глиняный кувшин и тщательно перемешаны — Эмили и об этом не забыла, — солнце уже село, но никто из взрослых все еще не приехал. Мысль о том, чтобы вернуться в одиночестве в большой, сумрачный и гулкий дом, не привлекла Эмили, а потому она направилась в мастерскую Надменного Джона, которая оказалась пустой, хотя рубанок стоял посредине доски, свидетельствуя о том, что Надменный Джон работал здесь совсем недавно и, вероятно, еще вернется. |
