В тот день на обед у доктора был ячменный суп (очень водянистый).

Тетя Лора платит мне пять центов в неделю за мытье посуды. Мне разрешается потратить только один цент, а остальные четыре я должна класть в копилку, которая стоит на каминной полке в гостиной. На крышке копилки сидит медная жаба, и ей можно всовывать в рот по одной монетке. Она их глотает, и они падают в копилку. Я смотрю на это как заваражонная (мне следовало бы употребить другое слово, так как ты говорил, что не следует употреблять одно и то же слово слишком часто, но я не могу придумать другого, которое бы так хорошо описывало мои чувства). Копилка принадлежит тете Лоре, но она сказала, что я могу ею пользоваться. В ответ я ее крепко обняла. Тетю Элизабет я, конечно же, никогда не обнимаю. Она слишком жесткая и костлявая. Она не адабряет того, что тетя Лора платит мне за мытье посуды. Я вся дрожу, как подумаю, что она сказала бы, если бы узнала, что на прошлой неделе кузен Джимми дал мне потихоньку целый доллар.

Лучше бы он не давал мне так много. А то мне тревожно. Это ужасная ответственность. Будет ужасно трудно потратить деньги разумно и вместе с тем так, чтобы тетя Элизабет ничего об этом не узнала. Надеюсь, у меня никогда не будет миллиона долларов. Я уверена, что абладание такой суммой меня совершенно сокрушило бы. Я прячу мой доллар на полке под диваном вместе с моими письмами. Я положила его в старый конверт и написала на нем: Это дал мне кузен Джимми, так что, если я скарапастижно скончаюсь и тетя Элизабет найдет его, она будет знать, что он достался мне честным путем.

Теперь, когда дни становятся холоднее, тетя Элизабет заставляет меня носить нижнюю юбку из толстой фланели. Я ее терпеть не могу. Я в ней такая неповоротливая. Но тетя Элизабет говорит, что я должна носить ее, потому что ты умер от чахотки. Хорошо бы, одежда могла быть и красивой, и теплой. Я читала сегодня историю про Красную Шапочку. Мне кажется, что самый интересный в ней волк. А Красная Шапочка была глупой малышкой, которую оказалось очень легко обмануть.

Вчера я написала два стихотворения. Одно короткое, под названием Строки, обращенные к голубоглазке, сорванной в старом саду. Вот оно:

Пускай пестрит цветами сад, Мой вечно будет славить стих Задумчивый и скромный взгляд Цветов небесно-голубых.

Другое стихотворение длинное, и я записала его на почтовом извещении. Оно называется Монарх Леса. Монарх — это большая береза в роще Надменного Джона. Я до боли люблю эту рощу. Ты понимаешь, что это за боль. Илзи роща тоже нравится, и мы играем там почти все время, которое проводим не в Пижмовом Холме. У нас там три дорожки. Мы называем их Сегодняшней, Вчерашней и Завтрашней Дорогами. Сегодняшняя Дорога идет вдоль ручья, и мы назвали ее так, потому что она так прелестна сейчас. Вчерашняя Дорога идет среди пеньков там, где Надменный Джон срубил деревья, и мы назвали ее Вчерашней, потому что она была прелестна раньше. Завтрашняя Дорога всего лишь узенькая тропинка на расчищенном участке, и мы назвали ее так потому, что она будет прелестна, когда вдоль нее снова вырастут клены. Но, папа, дорогой, я не забыла любимых старых деревьев, которые росли возле нашего дома в Мейвуде. Я всегда вспоминаю о них, когда лягу в постель. Но здесь я тоже счастлива. Это нехорошо быть счастливой, как ты думаешь, папа. Тетя Элизабет говорит, что я очень быстро приодалела тоску по дому, но в диствительности я часто тоскую по нему в глубине души.

Я познакомилась с Надменным Джоном. Они с Илзи большие друзья, и она часто ходит к нему смотреть, как он работает в своей плотницкой мастерской. Он говорит, что за свою жизнь сделал достаточно лестниц, чтобы добраться на небеса без священника, но это просто у него такие шутки.