– Не благодарите. Просто уезжайте, – резко ответил он. – И не спешите, иначе вовсе не доберетесь. – Он намотал вожжи на луку седла и сложил поверх них руки генерала. А потом подтолкнул Ленокса.

Я не оборачивалась, но чувствовала спиной его взгляд. Он смотрел нам вслед, пока мы не скрылись среди деревьев.

Нам обоим было тяжело. Первую милю пути генерал из последних сил держался за луку седла, а я цеплялась за него. Руки у меня дрожали, ноги ныли от усилий усидеть верхом и как-то помочь генералу. Мысль о том, чтобы вовсе не прижиматься к Патерсону, пришлось оставить.

– Отче наш, сущий на небесах, – прошептала я.

– Ты все молишься, Шертлифф? – В его голосе слышалась боль.

– Да, сэр, – отвечала я. – Вы тяжелый. А я… слишком слаб.

– Мы будем двигаться медленно, как и велел Моррис. Будем держаться друг за друга и доверимся Леноксу.

– Да, сэр.

Ленокс фыркнул. В небе бежали облака, а я продолжала молиться, но теперь про себя.

– Ты угрожал Ван Тасселу пистолетом? – вдруг спросил Патерсон.

– Он не хотел помогать.

Генерал хмыкнул, но я не поняла, то ли от смеха, то ли от боли.

– Говори со мной, – приказал он.

– Сэр? Когда я говорю, то не слышу, что происходит вокруг. – Я ждала встречи с врагами за каждым поворотом реки, а от дружественной территории нас отделяло несколько миль.

– Конь слушает.

Его голос звучал напряженно, он отчаянно, будто из последних сил, цеплялся за седло. Я сильнее сжала руки. Я сомневалась, что в таком состоянии он вообще способен заметить что-либо.

– У меня кружится голова. Не могу разобрать, где земля, а где небо, – признался он.

– Закройте глаза, – велела я. – Если конь может слышать, то и видеть тоже может.

– Говори со мной, – снова приказал он.

– М-м. Вы любите Шекспира, сэр?

Он проворчал что-то, и я приняла это за утверждение.

– «Король Лир», «Много шума из ничего», «Ромео и Джульетта»?

– Последняя пьеса меня никогда не привлекала.

– И меня тоже. Никогда не понимал ее сути.

– Так ты не романтик, Шертлифф?

– Нет, сэр. Мне больше по душе «Гамлет». «Венецианский купец». «Отелло».

– Почему? – Он отчаянно старался поддержать разговор.

– Я понимаю мавра. Его стремление себя показать. Меня не слишком волнует, как он обошелся со своей женщиной, хотя и это мне тоже понятно.

– Это проклятие мужского пола.

– О чем вы, сэр?

– О потребности показать себя.

Я хмыкнула, но не стала возражать. Я полагала, такая потребность есть у обоих полов, но решила, что не стоит об этом спорить.

– Мне всегда было известно, чего хотел мой отец, – продолжал генерал. – Я точно знал, чего от меня ждут. Благочестия. Силы. Целостности. То, что отец видел для меня, стало и моей целью. Он хотел, чтобы я выучился. Чтобы изучал закон. Заботился о матери и о сестрах, создал свою семью. Бог, семья, отечество. Таков был его девиз, хотя отечество не значило для него… того, что оно значит для меня. Я часто думаю, что он сказал бы об этой войне.

– Он был военным? – Я знала это.

– Да. И служба увела его далеко от дома. Так же, как произошло со мной.

– Далеко от дома? Но куда, сэр?

– Он умер на Кубе, от желтой лихорадки, когда мне было восемнадцать.

– Мне жаль, сэр.

– Он был хорошим человеком. По крайней мере… я так думаю. Надеюсь.

– Что такое хороший человек? – спросила я.