– А как же Нэт, и Финеас, и Иеремия? Они тоже здесь?

Охваченная тоской по ним, я вдруг увидела перед собой поля, где мы бегали наперегонки, и дом, где выросли, и места, которые я так любила.

– Они тоже здесь.

Я уже видела дом Томасов, его смеющиеся окошки-глаза и раскрытую дверь, из которой разбегались по полям и лесам мальчишки: они махали мне, звали, и меня затопила любовь.

Я соскользнула с лошади, спеша увидеться с ними, поприветствовать, обнять своих братьев.

Все они были здесь, любимые братья, которых я потеряла, – и Нэт, и Финеас, и Джерри. Здесь были даже Биб, и Джимми, и Ноубл – они вернулись на ферму Томасов, когда погибли под Тарритауном.

Но Джона я не видела. Джон не бежал мне навстречу, раскинув руки, не окликал меня.

Я снова повернулась к Сильванусу: он так и сидел верхом на старой лошади, держа в руке вожжи, и с сочувствием глядел на меня.

– Не бойся, Дебора, – мягко сказал священник. – Здесь тебя не обидят.

Он обещал мне это много лет назад. И сдержал слово.

– Где генерал? – спросила я.

– Его здесь нет. Он дал клятву остаться до конца.

– Но я его адъютант. Я его… жена. Я не могу бросить его.

– Тогда тебе нужно вернуться. Нужно продолжить борьбу.

– Я принесу ему лишь позор, – с сомнением и грустью в голосе возразила я. – Быть может, так лучше.

Он помотал головой:

– Нет. Так лишь проще. Но ты воин.

– Я женщина, – возразила я.

– Ты и то и другое, – сказал он, но я уже развернулась и полетела назад, от теплого света солнца в черный туннель меж мирами.

Юбки цеплялись за мои ноги, а страницы, будто выдранные из книги, всплывали в сумрачной зеленоватой воде, которая вдруг окружила меня. Я больше не была в полях Мидлборо. Я оказалась в порту. Я тонула вместе с Дороти Мэй Брэдфорд, а она плакала по своему сыну. По своему Джону. От страшного холода мои мысли застыли, дыхание замерло, и я не стала сопротивляться. Я лишь ждала, пока меня тянуло все глубже вниз, и легкие сжимались, свет отдалялся, а я никак не могла вырваться на свободу.

Прости меня, Джон. Эти слова звучали у меня в голове, хотя их произносил чужой голос. Я стала вторить им, покорившись судьбе. В конце концов, мы с Дороти Мэй не были чужими друг другу.

– Прости меня, Джон. Молю, прости. Прости.

* * *

Когда я очнулась, сердце у меня колотилось, тело затвердело от боли и я не могла двинуться; но я больше не была ни на небесах, ни в порту, хотя комната, в которой я очутилась, вполне могла оказаться адом. Какая-то женщина переходила от койки к койке, и я попыталась ее окликнуть, но не смогла выдавить ни звука, не смогла даже приподнять голову. Хуже всего был столбняк, чувство, что меня отделили от тела, что оно больше не мое, а я живу не своей жизнью или умираю не своей смертью.

В следующий момент женщина остановилась надо мной и цокнула языком.

– Такой молоденький. И красавчик. Бедняжка, – прошептала она, ласково раскатывая «р» в слове «красавчик». А потом провела рукой по моему лицу, желая закрыть мне глаза, но я снова открыла их. Мои веки дрогнули, и она вскрикнула: – Господи Боже! Да никак ты жив!

* * *

Когда я снова очнулась, на мне не оказалось формы, но и я, и все вокруг было чистым. Постель, на которой я лежала, и простыни, которыми меня накрыли, хрустели от свежести. Руки и ноги у меня по-прежнему не желали двигаться, в голове не осталось ни одной мысли, но рядом со мной кто-то находился, а когда я сумела заставить себя чуть повернуть голову, увидела двух увлеченно беседовавших о чем-то врачей. Одним из них был доктор Тэтчер.

– Несколько дней назад к нам принесли солдата, – сказал незнакомый врач.