Гипотеза Моммзена о родстве римского и германского характеров и о чуждости их кельтским нравам [ ] [ ] [ ] противоречит существованию германо-кельтской коалиции против Рима в восстании Цивилиса. Его вывод определенно следует рассматривать через призму ситуации 1870— 71 г., когда Германия надеялась снискать симпатии Италии в борьбе против Франции. Таким же образом Моммзен рассуждает и тогда, когда сравнивает тяжелый процесс романизации сельского населения Галлии с опытом французов в Эльзасе и пруссаков в Познани и Верхней Силезии [ l-Немецкие «государства-клиентелы» Пруссии служат примером для понимания ситуации с князьями-варварами, связанными с Римом [ ].

Идентичность германцев и немцев Моммзен не подвергает никакому сомнению. Моммзен дистанцируется даже от общей в то время для всех политических лагерей идеи преображения германцев и вступает таким образом в противоречие с Фрейтагом и Даном, с Грегоровиусом, Энгельсом и Трейчке. Однако это соответствует только его мрачному описанию германцев и их политических способностей. При Августе это «был первый раз, когда наше отечество вошло в мировую историю» [ ], с появлением Арминия появляется и чувство немецкой «национальной гордости. Тогда можно было в первый раз заводить разговор о немецком единстве и о немецких разногласиях» [ ]. Затем в образовании союза алеманов Моммзен усмотрел попытку восстановить немецкое единство. «Это было, если так можно выразиться, идеей немецкого единства, которая проявилась в первый раз и которой даже в этой самой несовершенной форме было уже достаточно для того, чтобы направить ход мировой истории... в новое русло» [ ]. Однако «особое проклятие» немцев, внутренняя междоусобица, тоже проявляется в императорскую эпоху: «Немцы стояли и шли против немцев, тому в истории много примеров» [ ]. В своей лекции от 1886 г. он поясняет, что он в 1877 г. обозначил как «особое проклятие» немецкой нации: радикальные противоречия по части политических взглядов, которые вызывали в нем «яростный гнев» и «жгучий стыд». В качестве утешения он противопоставлял «особому проклятию» «особое богатство», под которым в 1877 г. он подразумевал такую личность, как Фридрих Великий. — Мы же должны, как я считаю, причислить к этому особому немецкому богатству и такую личность, как Теодор Моммзен.

Юлиус Вельгаузен писал 15 декабря 1884 г. Моммзену: «Мир, возможно, куда меньше интересуется римскими императорами, чем Теодором Моммзеном, а также не столько самой историей, сколько Вашим мнением о ней».Это и сегодня остается правомочным и является причиной появления этого издания. Виламовиц также признавал первостепенность интереса к опубликованию конспектов лекций с той точки зрения, что они позволяют увидеть концепцию Моммзена в его собственном развитии в качестве историка. Если должна появиться перепечатка, то должны последовать тщательная проверка и редакция материала, а также необходима выверка цитат. Для этого требуется компетентный и тактичный человек.

Я сомневаюсь, что данные страницы могут идти в сравнение с другими посмертно опубликованными лекциями: мы имеем в виду «Философию истории» Гегеля (1837), его «Философию права» (1833), «Римскую историю» Нибура (1844), «Энциклопедию и методологию филологических наук» Бёка (1877), «Политику» Трейчке (1897), «Размышления о всемирной истории» Буркхардта (1905), «Историю экономики» Макса Вебера (1923), «Этику» Канта (1924) и «Историк» Дройзена (1937), поскольку названные произведения напечатаны преимущественно в связи с их содержанием и читаются по той же самой причине, в то время как лекции Моммзена по истории императоров могут вызвать интерес у публики из научно-исторических кругов.