- Кто ты таков и почто идёшь, под ноги не глядя? - ещё сурово, но с любопытством спросил боярин.

    - Прежде был в княжьей дружине, а кто есть теперь - не ведаю, - тихим голосом ответил Мирон.

    - Что же - князь тебя выгнал?

    - Не гнал. Его - гнали…

    - Да что ты мелешь? Кого выгнали? Когда? Коли пьян - проспись, а невесть что молоть брось!

    - Кабы мне так напиться, чтоб горе моё забыть! - не обращая внимания на проходящих мимо, воскликнул Мирон. Прочие дружинники сгрудились возле него плотнее. У всех были одинаковые отчаянно-усталые лица, и боярин понял, что дело свершилось нешуточное.

    - Вот чего, - сказал, как отрезал. - Ежели дело твоё таково, то ступай на двор воеводы Шварна. Ко мне, то бишь. Я ныне спешу, а ворочусь и твою повесть выслушаю. Но ежели байки мне сказывать станешь - берегись! Кровавыми слезами заплачешь.

    Мирон ничего не ответил - ему было всё равно. Но когда боярин ускакал, ноги сами понесли его в проулок, из которого тот выехал.

    Боярин Шварн ехал к Ивану Лазаревичу, боярину, сыну знаменитого Лазаря Саковского. Встречался там с осменником Петрилой, который хотя и был человеком невысокого звания, всё же богатством своим сравнялся со многими именитыми мужами. Был там и воевода Внезд и иные другие мужи. Частенько собирались они вместе - посудачить о князе Юрии, помыслить о судьбе Русской земли.

    Не ко двору пришёлся киевским боярам долгорукий суздалец. Был он нравом больно крут, стремился непременно влезть во все дела, да и на свары с многочисленными князьями-родичами тратился много. Сынов посадил по окраинам, а те, лишённые долгое время своих уделов, принялись грабить и насильничать. У многих бояр, кто прежде стоял за Ольжичей и кого не тронул в своё время Изяслав Мстиславич, да у тех, кто служил по доброй воле самому Изяславу, отнял Долгорукий поместья. Вознёсся выше всех князей Русской земли, величал себя наследником Мономаховых дел.

    Недавно умер старый Лазарь Саковский. Помнил он ещё Мономаха, с ним вместе мирил под Саковом половцев более полувека назад. С ним ходил в походы и думал думы. Потом был у его сына Мстислава, затем у Всеволода Ольжича, встречал хлебом-солью Изяслава Мстиславича - знал многих и мог сравнивать князей между собой. Его сын Иван последние тридцать лет был посвящён в дела отца, со всеми вместе кричал на вече, когда убили Игоря Ольжича, с Иваном Войтишичем ездил в Переяславль послом к Мстиславичу.

    Сегодня поминали сороковины по старому Лазарю и за чаркой крепкого вина вспоминали не только деяния усопшего, но и князей, которым он служил, ибо без князя какие дела у боярина? Те, кто всю жизнь просидел у себя в поместье, не оставят памяти потомкам, а те, кто подле князя обретается, глядишь - и не исчезнут бесследно, как прошлогодний снег. Так, слово за слово, вспомнили про Юрия Долгорукого - про то, как победителем входил он в Киев, как пересилил той весной Изяслава Черниговского, коего звали сами бояре. Как потом посылал воеводу Жирослава на войну с сыновцем Мстиславом Изяславичем. Говорили долго, но ни одно слово не вышло за пределы стен. Ибо самого главного сказано не было - о самом главном и не думали даже.

    Ворочался воевода Шварн навеселе, но нерадостен был его хмель. Растравили душу разговоры про князя Юрия да про прежних князей. Шварн сам стоял за Изяслава Давидича - тот был хоть и почти ровесник Долгорукому, а всё же нравом посмирнее. При нём боярам жилось бы, как у Христа за пазухой. Да Долгорукий на пути встал. Как бы его с пути-то убрать?…

    Бояре киевские сами могли кликнуть князя, но до нрава новгородской вольницы было им далеко.