- Понапрасну князь ни на кого гневаться не станет, - возразил тот. - Ибо всякая власть на земле - от Бога. И ежели восстаёшь на князя своего, то чрез него - и на Бога восстаёшь. То бес гордыни в тебе говорит…

    - Клянусь, что нет моей вины перед князем Юрием, - Иван перекрестился. - Правда, на родине, в Галичине, остались мои вороги. Ныне главный враг мой зять моему князю. Так думаю я - не сговорился ли он, чтоб меня врагу выдать? Ежели так, то пощады мне не видать. А если нет - даже не ведаю, кто мог меня пред князем оговорить и за что!…

    Священник покачал головой, протянул завёрнутый в тряпицу хлеб и горшок с прохладной колодезной водой. Иван жадно приник к горлышку.

    На другой день случилась новая встреча, которая сразу открыла Ивану глаза на всё, что с ним случилось и что случится дальше.

    Гулко и далеко раздался топот копыт - сразу вспомнишь и поверишь в рассказы о живых мертвецах, что встают из могил: при таком-то грохоте над головой любой очнётся!… Угадав всадников, Иван встрепенулся и потянулся было к оконцу, но отпрянул, едва свет закрыла чья-то голова.

    - Ага! - послышался довольный голос. - Сидит! Ну-ка, Степан Хотянич, глянь - тот ли самый?

    У окошка задвигались.

    - Он, - послышался голос, который показался Ивану знакомым. - Как есть он!

    - Добро! - заговорил первый. - Эй, Иванка, вот тебя и поймали! Довольно ты бегал по земле. Ныне пришёл тебе конец! Ждёт тебя Ярослав Владимиркович Галицкий. Ждёт не дождётся милого братца… А как встретит - не нарадуется! Скоро уж повидаетесь.

    Иван похолодел. Если за ним приехали из Галича, добра не жди. Вряд ли братец Ярослав питает к нему любовь - вместе с отцом тогда чуть не лишил его Берладник Галицкого стола. До чего живуча злоба людская! Ведь сколько воды утекло, а обида всё помнится.

    - Кто там с тобой? - окликнул он. - Не Степанко?

    - Не твоё дело, - ответил первый голос. - Твоё дело - молиться да к смерти готовиться! На днях едем!

    Шаги затихли в стороне от клети, сменившись конским топотом. Иван в бессильной злобе и отчаянии рванулся, как дикий зверь, схватился руками за ошейник. Умирать не хотелось. Но и живым в руки Ярослава попасть тоже не радовало.

    Однако прошёл день, за ним другой и третий, а крышу клети ещё не взламывали. Не ведая, что задержало его врагов, Иван маялся в тревоге.

    А было дело так.

    Степан действительно был подле поруба с Иваном и с первого взгляда узнал своего князя, хотя в грязном, заросшем бородой, осунувшемся человеке не вдруг можно было признать отчаянного предводителя берладников. Но милость князя, поместья и молодая жена с малым дитём перетянули преданность прежнему господину. И лишь позже, когда Константин Серославич отпустил его, сломя голову прискакал Степан в Иринин монастырь и долго каялся в грехе клятвопреступления.

    Игумен Анания, принимавший исповедь боярина, сперва в душе возрадовался - дескать, получил сполна за свои грехи и крамольные мысли Берладник. Но после устыдился сих помыслов, сам долго молился, прося Господа вразумить его - и простил Ивана Ростиславича. Был Берладник тогда молод, весел, бесшабашен. А ныне жизнь потрепала и казнит его предательство сильных мира сего. Игумен Анания решил заступиться за узника, воззвав к разуму Юрия Владимирича. А внемлет ли князь служителю Божью - того неведомо. Но хоть совесть будет чиста.

    Так и случилось, что на другой день, когда Иван с трепетом ждал, когда за ним придут, и вздрагивал от каждого шага, возок игумена остановился у княжьего крыльца.