Осень шла обычная - то выглядывало нежаркое солнышко, то лили дожди. Но ночи были уже холодны, и за день остывший поруб не успевал прогреться. С каждым днём становилось всё прохладнее, а проливные осенние дожди шли всё сильнее. Иной раз мутные потоки воды бежали по земле и грязными потёками стекали в поруб через низкое окошко, заливая земляной пол.

    Потом дожди прекратились, проглянуло солнце, которое больше светило, чем грело. Иван сидел в углу на соломе, запрокинув голову, смотрел на солнечный луч и гадал о своей судьбе. Иногда, заслышав снаружи людские голоса, он вставал на колени и подползал к окошку, но встать вровень не мог - цепь на ошейнике была слишком коротка. Мог лишь вытянуть руки, касаясь края оконца.

    Отсюда была видна только часть площади, угол стены какой-то усадьбы и начало улицы. Иногда свет заслоняли ноги - вокруг поруба ходили ратники. Над самым порубом росла толстая берёза, но стояло дерево с другой стороны от оконца, и оба стража то отдыхали под навесом, то, проклиная всё на свете, ходили перед оконцем, отгоняя доброхотов. Сегодня утром пригнали новых охранников. Служба ещё не встала им в тягость, и они ревностно замахивались на проходивших.

    Ивану хотелось пить. Но просить он не решался - всякий раз, как просьба была готова сорваться с его уст, он вспоминал, что он князь, а эти Двое - Юрьевы ратники. И гордость и обида замыкали его уста.

    Опять послышались голоса. Плаксиво причитали женщины, прося пропустить их к порубу.

    - Пошли прочь, - огрызались стражи. - Много вас тут ходит!

    - Да хоть хлеба передать! - не отставали женщины. - Ведь мучается, несчастный!

    - Да нам-то что! Пущай сидит! Князем то не велено!

    - Да сердце-то есть ли у тебя?

    - А тебе какое дело?

    - То-то и оно, что нету! Ирод! Да чтоб у тебя руки поотсыхали! Да чтоб ты…

    - Окстись, неразумная! - вступился новый голос, надтреснутый, мужской, с иноземным выговором. - Почто хулу возводишь? Али не видишь, что подле Божьего храма стоишь?

    - Да ты только глянь, отче, - мигом затараторила женщина. - Я только хлеба и водицы принесла. Он ведь там мучается, сердешный…

    - Кто? - возле окна задвигались.

    - Не твово ума дело, отче, - перебил бас стражника. - Тать сидит. По князеву слову! Проходи себе мимо.

    - Господь нам заповедал прощать человекам грехи их, - назидательно молвил священник. - А первейший долг служителя Божья - давать утешение душам страждущим и заблудших просвещать… Дай мне твоё приношение, дочь моя. Я сам передам!

    Свет в окошке померк. Иван увидел, как подле присел на корточки инок неопределённых лет. Тёмное узкое лицо, прокалённое нездешним солнцем, черно-карие глаза.

    - Кто ты, узник?

    - Иван, Ростиславов сын. Берладником кличут.

    - За татьбу посажен в поруб?

    - Я князю Юрию Владимиричу восемь лет слугой был. Его именем дружины в бой водил. А по весне прогневался он за что-то на меня, велел в цепи заковать и в поруб бросить. Я в те поры даже не подле него обретался - как перешёл он княжить из Суздаля в Киев, меня в Суздале оставил. Туда за мной и приехали в железа ковать. А в чём моя вина - не ведаю!

    Иван говорил горячо и искренне, ибо в приходе священника ему почудилось спасение.