- А на меня тута войной пошли! И кто? Черниговцы да смольяне! Да волыняне! Мало этим в прошлом году задали - так они за добавкой лезут! Ну да ничего! Пущай идут! Мы с вами совокупимся и так им всыпем - до конца дней вспоминать будут! Ведь вы со мной, сыны?

    - С тобой! Вестимо, с тобой! - отвечал Василько. Борис, полки которого летом воевали на Волыни и, кроме потерь, ничего не принесли, помалкивал.

    - Вот, люблю милого сына! - Юрий лез целоваться. - Ну, а ты чего молчишь, Глеб? Твои переяславльцы воины добры…

    - Добры-то они добры, да половцев диких по осени видели по Ворскле, - уклончиво ответил Глеб. - Надобно землю стеречь…

    - Ниче! - отмахнулся Долгорукий. - Весной половец не воин. А к лету, как соберём урожаи, вернёшься в Переяславль и будешь землю беречь! Да и тебе ли бояться половцев? Ты сам сын половчанки, половина ханов тебе родичи! Да и до тебя ли им будет? Нам ли поганых бояться? Пущай боятся те, на кого мы их наведём!

    - Я своих берендеев и торков подниму, - поддакнул Василько.

    - Вот, - Юрий хлопнул по плечу младшего сына. - Да Бориска опять своих белгородцев даст в подмогу… Дашь полки, Борис?

    - Дам, - тот опустил глаза, - но, отче, а кияне…

    - Что - кияне? - Юрий вперил взгляд в сына.

    - Кияне встанут ли за тебя?

    - Нешто не встанут? - Долгорукий вскинул глаза на своих тысяцких. Шварн, как самый знатный, сидел ближе всех к князьям. - Встанете ли вы за меня, кияне? Я - ваш князь!

    - Княже, - Щварн прижал руку к сердцу, - мы за тебя горой. Только людство как бы не взбунтовалось! Известно же - как народ кликнет, так нам и жить!

    По жизни в Суздале Юрий помнил, что не людство, а бояре всему голова. И даже на вече больше кричат их подголоски, а сами горожане лишь поддакивают тому, кто громче гаркнет. Но Золотой киевский стол вскружил бывшему Суздальскому князю голову, и он крикнул через стол:

    - Кияне за мной пойдут! Любит меня Киев! А кто не любит - того я заставлю себя любить!…

    … И пошли по Киеву пиры и застолья. Что ни день, так в каком-нибудь тереме ломились от яств столы. Хмельные суздальцы, покачиваясь в сёдлах, переезжали из гостей в гости. Всюду лилось рекой вино и пиво, всюду варили, пекли и жарили, слышались крики и споры. Голодающий люд - хлеба пока хватало, но стоил он уже дороже, чем в прошлом году, - с завистью следил за пирами.

    Дольше всех гуляли на подворье Василька, названном Раем. Там три дня гудело пиршество, прерываясь лишь на несколько часов - в самую глухую пору ночи. Из Рая Долгорукий, еле держась в седле, поехал к Шварну, где, захмелев, кричал на старого тысяцкого и норовил ухватить за бороду, ругая его изменником.

    Юрий пил не от привычки. Он видел, что Киев отшатнулся от него, что на сыновей надежда слабая: Борис против новой войны, Василько просто гуляка и выпивоха, как его брат Ростислав, у Глеба свои заботы, а в Чернигове уже строятся полки. Про войну тут знали все, но, странное дело, считали, что на сей раз она пойдёт во благо - дескать, клин клином вышибают. И князь был тем самым клином, который надо вышибить. Потому и спешил с пира на пир, чтобы за показным весельем, застольными песнями и реками вина и пива обрести мнимый покой и уверенность.