Уже отъехали от стана и ветер больше не нёс запахи выделанных шкур, дыма и навоза, когда в стороне замелькали всадники. Они проскакали совсем немного и остановились, лишь один, невысокий, стройный, отделился ото всех. Он загнал коня на небольшой холмик и замер там, глядя русичам вслед.

    - Эге, - заметил зоркий Мошка, - да ведь это баба!

    - Турча, - узнал Иван. - Провожать, что ли, вышла?

    - Чем ты её приворожил, княже? - с доброй усмешкой спросил Мошка.

    Иван не ответил. Навстречу опять летел вольный ветер, впереди лежали долгие дороги и трудные походы. Он вспомнил эту девушку - когда стал князем. Потом. Позже.

    Не доезжая Прута, встретился дозорный разъезд берладников - верные своей привычке, они объезжали окрестности, высматривая, нет ли купеческого каравана да не показались ли половцы. Первые были желанной добычей, а вторые - исконными врагами. В лицо они Ивана не признали, но, стоило назваться, как тут же его вспомнили.

    Была радостная короткая встреча и был путь дальше, в Добруджу. Впереди, как на крыльях, летела весть, и всюду, где ни появлялась дружина Ивана, князя встречали, как дорогого гостя. Люди радовались - видать, по нраву пришлась ему вольная воля, раз столько лет спустя решил воротиться.

    Вот наконец и Добруджа. Память Ивана хранила невысокие деревянные и каменные стены, массивные ворота и неглубокий ров с валом, за которыми начинались берладницкие дома - длинные хоромины, где было два входа один напротив другого, на земляном полу горело несколько очагов для тепла и света, а вдоль стен стояли лавки и полати для сна. Между ними теснилось малое число домов, где жили семейные берладники, старейшины и просто люд, который прибился сюда со своими семьями. Большинство таких переселенцев всё же предпочитало селиться за стенами Добруджи - там и земли побольше, и пахать можно по старой привычке.

    Всё осталось таким же - узкие улочки, длинные дома и почти неотличимые от них конюшни и скотные дворы. Деревянная церковка, правда, была новой. Она стояла сбоку майдана, между двумя домами старейшин и большой избой, где собирались воеводы для бесед. Сам же майдан, где днём и ночью кто-то чем-то торговал, и вечевая ступень остались неизменны.

    Гонец за два дня привёз весть о возвращении Ивана Берладника, и на улицы высыпал весь город. Немногочисленные женщины затерялись в толпе мужчин, но голоса детей звучали над рёвом толпы. Мальчишки висли на плетнях, карабкались на крыши низких скотниц, протискивались между ногами взрослых, не обращая внимания на пинки и затрещины. Многие родились уже после отъезда Ивана, и он для них был диковиной, басней - был, дескать, такой князь, что ходил берегом Прута и брал дань с проезжего и прохожего. Наш князь, берладский. Басня неожиданно стала явью.

    Дом воеводы Домажира остался таким же, как и был, разве что плетень стоял новый да яблони разрослись, сгибаясь под тяжестью плодов. У плетня стояла женщина лет тридцати с небольшим. Возле неё - отрок годов семнадцати, ещё по-юношески костистый и нескладный, но уже начавший мужать. Иван придержал коня - женщина была знакома. Очень знакома…

    - Оляндра? - имя вдовой снохи воеводы Домажира с трудом всплыло в памяти. - Не признала?

    - Как не признать, Иван Ростиславич, - женщина склонила голову. - Не переменился ты совсем.

    - А ты… - он запнулся.

    - Годы никого не красят, - улыбнулась Оляндра.

    - Как жила-то, скажи?

    - А как все.