- Сколько же у тебя детей, Оляндра?

    - Три сына да дочь. Желаной звать. Такая она у меня бедовая - ну чисто парнем бы ей родиться. И красавицей скоро станет - очи тёмные, а сама русая… Только её с утра дома нету - не иначе, как убежала куда-то, коза-дереза. Ей уж двенадцать скоро минет.

    Двенадцать. Что-то кольнуло Ивана. Двенадцать лет назад он был здесь и как-то ночью целовал Оляндру, воротясь из очередного похода. Было ли что-то в ту ночь? Ежели и было, не вспомнишь, принесла ли та ночь свои плоды. Ведь не один он был у Оляндры. Но иначе - зачем так подробно рассказала о дочери?

    - Спасибо на добром слове, Оляндра, - кивнул он с седла. - Счастья тебе и твоим детям.

    На майдане уже ждали старейшины. Впереди выделялся плечистый витязь, заросший полуседой бородой, коренастый, с такими крепкими руками, что, казалось, мог быка пополам разорвать.

    - Ого! - загрохотал над толпой его бас. - Воротился, стало быть?

    - Тимофей? Тимоха Попович? - Иван слез с коня и очутился в могучих объятиях берладника.

    - Он самый и есть. А ты постарел, князь-брат. Седина уж мелькает…

    - Чужбина никого не красит, - отозвался Иван.

    - Потянуло, стало быть, в родные места?

    - Сильнее смерти потянуло. Иду добывать родительский стол. Хватит по земле шататься.

    - Где ж ты так долго был? Да и знаешь ли ты, кто ныне в Галиче князем?

    - Как не знать? Брат мой двухродный. В прошлом году просил он меня на смерть выдать. Я тогда в Киеве у самого Долгорукого служил…

    - И тот выдал? - не поверил Тимоха.

    - Выдал бы, кабы не вступились за меня. А иначе срубили бы голову ещё той осенью.

    - Вот они, князья-то! - опять громыхнул Тимофеев бас. - Нету им веры ни в чём! Ни князю, ни боярину! Только свободные люди друг дружке верят! Потому как скрывать им нечего и все перед всеми равны! У нас так заведено.

    - Помню я берладские обычаи, - улыбнулся Иван. - Все годы старался так жить - ив Киеве, и в Новгороде-Северском, и в Смоленске, и в Суздале, и в Чернигове.

    - Ишь ты, куда тебя занесло, - уважительно покачал головой Тимоха. - Никак, по всей земле носило?

    - До самого Великого Новгорода доходил не раз!

    - А всё равно сюда воротился!

    …В тот вечер пировала вся Добруджа. Костры горели на майдане, на улочках, в длинных домах. Там жарили, варили, пекли мясо, рыбу и птицу. Выкатывали бочки с вином и пивом, женщины тащили хлебы и блины. Всего было вдоволь. Напиваясь, берладники орали песни. Кто-то наладился складывать песню про Ивана, князя Берладского - как ловили его бояре и князья, а он взял да и ушёл у них из-под носа. Песня путалась и рвалась в нескладных хриплых голосах, дробилась на выкрики и задорный припев: «Гей-го! Гей!» Те, кто не мог или не умел петь, слушали рассказы пришельцев о чужих городах. Про Суздаль и Новгород слушали так, как слушают, наверное, сказки о жарких странах. Дивились - нешто правда там по полгода лежит снег, а реки промерзают льдом так, что санный обоз выдерживают? А правда, что леса там сплошь из деревьев, которые колючие и на зиму колючки не сбрасывают? И водятся там соболя - те самые, до которых больно охочи боярские жены в городах… Разошедшиеся пришельцы к правде примешивали байки - князья их сажали за свои столы, поили-кормили с золотых блюд, а в венцы их жён вделаны каменья с кулак величиной.