Словом, отозвалось имя, прокатилось по Руси, оседая не только в сердцах простого люда, видевшего в Берладнике народного князя, но и среди его родичей-врагов, для которых Иван Ростиславич был напоминанием о прошлом. А оно редко у кого безупречно и всегда в прошлом есть такие дела, за которые готов ты упрекнуть кого угодно, только не себя самого. Отозвалось имя, как камень, брошенный в тихий пруд, и пошли по воде круги, дошли до берегов и качнулись обратно, к середине пруда, ибо таков закон природы - чем громче крикнешь, тем дольше эхо.

    И только до Залесской Руси, до Владимира и Суздаля не докатился крик-клич. Ибо слишком далеко было глухое Залесье, да и новый князь, Андрей Юрьич порвал связи с Киевом и отрешился ото всех его дел. Он строил храмы, укреплял города, поднимал сыновей и знать не хотел о том, что творится на юге.

    Изяслав Давидич Киевский, кажется, один не подозревал, сколь прогремело по Руси имя Берладника. Потому и удивился несказанно, когда пожаловали к нему послы из Чернигова и Новгород-Северского. Своего нарочитого боярина Жирослава Иванковича прислал к двухродному брату Святослав Ольжич. Молодой Новгород-Северский князь Святослав Всеволодич отправил к великому князю мужа, чей отец служил его отцу ещё с Киева, потому и звали боярина без затей Пётр Киянин.

    Отец Жирослава Иванковича служил Святополку Изяславичу, потом перешёл в Туров, откуда вышел на службу сперва Мстиславу Мономашичу Великому, а после Ярополку. Сыны его воевали уже под началом Всеволода Ольжича. Он шёл навстречу удивлённому нежданным визитом Изяславу, уверенно топоча ногами. Пётр Киянин, высокий, сухощавый, терялся на фоне его тучности.

    - С чем пожаловали, мужи черниговские? - Изяслав не чуял подвоха. Жирослава Иванковича знал он ещё с Чернигова - тот был одним из его думцев и остался на месте после того, как князь перешёл в Киев. Уж коли послал Ольжич старого боярина - знать, дело простое, семейное.

    - Здоров ли брат мой, князь Святослав Ольжич Черниговский?

    - Князь здоров, чего и тебе желает. Всё у него благополучно, - степенно ответил Жирослав. Пётр Киянин, дождавшись, пока взгляд князя упадёт на него, добавил, что и молодой Всеволодич тоже благополучен, как его жена и малые дети.

    - Радостно слышать мне сие, мужи черниговские, - улыбнулся не без горечи Изяслав - упоминание о чужих детях ему, бездетному, было несладко. - С каким делом послали вас братья мои?

    - Прислал тебе брат твой Святослав Ольжич грамоту, прося, дабы выдал ты бывшего слугу его, Иванку по прозвищу Берладника, - прогудел Жирослав Иванкович. - Ибо означенный Берладник в бытность слугой князя Святослава в трудный час его бросил и двести гривен серебром силой отобрал.

    Изяслав присвистнул - за пятьдесят гривен серебром ещё совсем недавно можно было в Польше нанять полки. А двести гривен был выкуп князю за бесчестье, когда изгоняли Давыда Игоревича, виновного в ослеплении Василька Теребовльского, откупились от него двумястами гривен.

    - Неужто, двести? - усмехнулся Изяслав.

    - Двести гривен серебром и двенадцать гривен золотом, - кивнул боярин Жирослав.

    К чести Киевского князя соображал он недолго.

    - И что же ныне - мой брат желает долг с Ивана Берладника получить или, яко жидовин, резы с него взять? - прищурился он. - Изумляюсь я терпению брата Святослава - сколь годов ждать, покамест долг вырастет! Небось теперь не двести - две тысячи серебряных гривен желает получить! (В ту пору «резы» - проценты - составляли после реформы Владимира Мономаха минимум тридцать процентов годовых.