Сыпал крупными хлопьями снег, падал медленно и красиво. Деревья стояли, принарядившись в зимний убор, и казались стражами леса. Мир затих, пережидая пору снегопада, и всадники, что ещё час назад ходко рысили по равнине, сейчас сдержали коней. Вдруг всех охватило странное безразличие и к спешке, и к тому, что ждало их впереди. Кони, мотая лохматыми гривами, высоко поднимали ноги, взрывая снежную пелену. Хлопья снега оседали на их гривах, таяли на горячих крупах, ложились на плечи и головы людей. Было не холодно, хотелось удальски распахнуть полушубок, подставляя грудь снегу. Ибо в воздухе уже носилась весна, и этот снегопад был последним. Сугробы уже проседали под лучами яркого солнца, и весело звенел вдалеке голосок синицы, а под снегом шумели ручьи, торопясь к рекам. Ещё седмицу-другую - и начнётся бурная весна.

    Ватага Ивана Берладника только утром покинула Кснятин, отправившись в дозор по княжьему наказу. Велено было отыскать короткую дорогу до Углича, чтобы полки новгородцев и смольян как можно скорее достигли города и не пришлось бы попасть в распутицу. Иван сам вызвался в поход - то, что творилось в войске, его начало раздражать.

    Несколько седмиц после приезда князя Изяслава прошли в ожидании. Сперва ждали подхода Давидичей, которые обещались подойти с юга, потом ждали гонцов Юрия Владимирича - как тот отзовётся на предложение мира? Люди изводились пустым ожиданием, но ни Давидичи, ни гонец от Суздальского князя не показывались.

    «Струсили, бабьи души, - ворчал Изяслав Мстиславич на Давидичей. - Испугались, вишь, что уговоримся мы со стрыем по-родственному, а они в стороне. А такого не ведают, что не бывать промеж нас миру!… Все они таковы - что Давидичи, что Ольжичи. Гнилое семя, одно слово! Земле нашей хуже половцев!»

    Изяслав Мстиславич был муж начитанный. «Повести Временных Лет», коие подправлял по личному приказу Владимира Мономаха его друг игумен Сильвестр, чел не по одному разу, а там было сказано - враг Руси Олег Святославич Новгород-Северский. Сеял он смуту, наводил на Русь половцев, самого Мономаха со стола сгонял, сына его, именем тоже Изяслава, в бою порешил. Ну, а раз родной дед то видал, знать, так то и было. И гнилая кровь мятежного «Гориславича» отравила весь род.

    Так, ворча, без надежды ждал он Давидичей, не ведая, что они давно бы пришли к нему, если бы не пришлось им идти на Медведицу правым берегом Волги, а то были места Юрия Суздальского. Забоялись Давидичи без объявления войны соваться на чужую землю, вот и стояли неподалёку, ждали своих гонцов - не начнут ли ратиться Мстиславичи и Долгорукий. Ведь, ежели уговорятся решить дело миром, что помешает им с двух сторон напасть на Черниговских князей и наказать их за то, что своекорыстно зорили Суздальские волости?

    Но не приходило от Юрия Владимирича гонца - как в воду канул. Долго ждал Изяслав и не выдержал.

    - Боится меня стрый, - сказал он уверенно брату Ростиславу на исходе Рождественского поста. - Стар стал. Охладела в жилах кровь. А туда же - на Киевский стол замахивается!

    Вот и выступили полки, пошли походом по Суздальской земле, посёлки и городки беря на щит, города покрупнее осаждая. Обозы полнились захваченным добром, потекли на Смоленскую землю сотни смердов с жёнами и детьми - холопы, захваченные в полон. Ещё во времена Владимира Мономаха бежали люди на Волгу, к Мологе и Москве-реке, в тихое залесье, спасаясь от половецких выходов и княжеских усобиц. Спешили туда, где земли вдоволь, где можно найти уголок, над которым не трепещет боярское знамя, где можно селиться вольно. Садились на землю, рубили избы, рано или поздно попадали в кабалу к местным боярам, но всё же жили спокойно.