— Ты целился в рога? Не в него?

Он подумал.

— Наверное. Я думаю, что вообще не целился. Я понятия не имел, что умею… — Он замолчал. Об этом было очень трудно говорить.

— Ох, мальчик, — произнесла тетя Ким.

— Что мне с этим делать?

Она сжала его руку, лежащую на столе.

— Ничего, Нед. Это, может, больше никогда не повторится. Это был Белтейн. Ты видел кабана, друида, огни. Ты довольно далеко ушел по этой дороге. И ты связан со всем этим через нашу семью. Может, сильнее, чем любой из нас. Но ты, возможно, не сумеешь этим управлять, а может, это к лучшему.

— И я должен просто забыть о том, что произошло?

Она снова улыбнулась, печально.

— Ты никогда этого не забудешь, Нед. Но весьма вероятно, что это больше не вернется. Сохрани это как напоминание о том, что в мире есть больше того, о чем знает большинство людей.

— Отец сказал что-то похожее.

— Мне нравится твой отец. Надеюсь, и я ему нравлюсь.

— Гораздо важнее, чтобы ты понравилась маме.

— Меган? Она меня любит. Как сестра.

Нед даже рассмеялся.

— Ложись спать, — сказала его тетя.

Он лег и, к своему удивлению, уснул.

Наверху в Антремоне, на ветру, в середине ночи, Фелан вспоминал другие времена, глядя на догорающие факелы. Он думал о лесе, впервые после того, как пришел сюда.

Он боялся умереть в тот день, так много жизней тому назад, когда шел через черный лес следом за проводниками, не имея представления, куда они его ведут и вернется ли он когда-нибудь обратно, на берег моря, к свету.

Даже погруженный в глубокую задумчивость, он заметил, когда его противник вернулся на плато, в облике совы.

Похоже, что Кадел не намерен скрываться.

Фелан глядел на юг, он не дал себе труда повернуться и посмотреть, как тот, другой, превращается в человека. Фелан расположился на краю обрыва, над огнями Экса внизу. Невидимое море раскинулось внизу, за прибрежными горами. Он всегда его чувствует, прилив внутри себя, а сейчас полнолуние.

Его не тревожит нарушение соперником правил, которые им установила Изабель. Ничего неожиданного нет в таком поведении.

Она не изменит свой выбор из-за того, что один из них пытался получить некоторое преимущество. Они сражались друг с другом или вели здесь войны уже два тысячелетия. С тем же успехом она может считать полеты Кадела доказательством того, что он ее больше желает. Или нет.

Он давно понял: неразумно полагать, будто ты знаешь, что Изабель подумает или сделает. И это придуманное ею новое задание его тревожит.

Он знает, что Кадел чувствует то же самое. (Они уже хорошо изучили друг друга.) Кельт, возможно, вернулся сюда потому, что действительно боится, как бы нарушение им правил не имело последствий, это только что пришло Фелану в голову. Она капризна, возможно, это в ней главное, непредсказуема, даже по прошествии более двух с половиной тысяч лет. И она на этот раз придумала вместо дуэли между ними нечто новое.

Иногда, когда он думает об этой цифре, об этом долгом времени — две с половиной тысячи лет, — у него все еще сжимается сердце. Груз этих лет, невозможность. Долгий молот судьбы.

Они никогда не меняются, они двое. Она меняется всегда, в мелочах, но заметно. Поэтому ее приходится узнавать заново, каждый раз. Бесконечно разная, бесконечно любимая. Это связано с тем, как она возвращается — через другую женщину, которую они вызывают. Отбирают чужую душу.

Сидя спиной к другому мужчине и к духам, глядя с края плато вдаль, Фелан совершенно не боялся. Кадел не нападет на него здесь. Так далеко он никогда не зайдет.