|
Но начиная с подросткового возраста моя жизнь стала более запутанной, неоднозначной… Взрослея, мы учимся притворяться, играем в жизнь, как в игру, подавляем интуицию, заботимся о соблюдении приличий. Если задуматься хорошенько, понимаешь, какое огромное количество поступков мы совершаем не потому, что считаем это необходимым для себя, а для того, чтобы быть как все, соответствовать требованиям общества. Если убрать все наносное, в такой жизни почти ничего не останется. В течение долгого времени единственно личной и очень важной для меня была одна вещь – этот сон, наш сон. А потом я познакомилась с тобой, и случилась странная штука: хотя мы совсем не знали друг друга, ты стал единственным человеком, с которым я никогда не притворялась. Наверное, из-за наших снов, из-за вечной спешки, из-за страха и постоянно висящей над головой угрозы с тобой я всегда была самой собой. Осознание этого простого факта стало для меня настоящим потрясением, но и освобождением тоже. Я вдруг ощутила себя цельной, понимающей, кто я и что мне нужно. В центре надежда вернулась ко мне один-единственный раз, когда, к своему стыду, я подумала, что вас со Штефаном тоже поймали. От одной только мысли, что я снова увижу вас, увижу тебя, пусть даже в этом аду, мне стало намного легче…
Молодая женщина вздохнула и добавила: – Штефан рассказал, что тебе приходилось несладко в моменты, когда в тебе просыпалась память Гасснера. Но о подробностях он умолчал. Сам того не желая, он меня немного напугал, но теперь ты снова рядом, и я чувствую себя счастливой, как никогда. Наступила ночь. В доме включили свет. До них донеслись приглушенные отголоски музыки – по радио передавали старую песню. В небе одна за другой зажигались звезды. Было тепло. – Ты вернешься в Испанию? – спросил Петер. – Не знаю. Дамферсон пообещал позвонить моим родителям, чтобы их успокоить. Я не захотела звонить сама, потому что не знаю, как отвечать на их вопросы. Мне нужно пару дней, чтобы во всем разобраться. А ты? Какие у тебя планы?
Уединившись в своих комнатах, бывшие пленники центра не сразу смогли заснуть. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: вновь обретенная свобода и слишком яркие воспоминания о пережитом давали богатую пищу для размышлений. Птичьи трели разбудили Саймона на заре, и он встал первым. Желая сделать приятное своим спутникам, он приготовил завтрак и стал ждать, когда они спустятся в кухню. Для троих молодых людей это было чуть ли не первое утро, когда не нужно было в спешном порядке искать новое убежище. Да и часовня этой ночью никому не снилась. Время от времени они посматривали друг на друга так, словно никак не могли поверить в происходящее. Все трое ощущали себя странно в царившей в доме атмосфере летнего отдыха. После завтрака они все вместе убрали в доме, зачехлили мебель, закрыли все окна и двери и отправились на почту в Бингхэм. Когда почтальон протянула Саймону картонный конверт, он взял его дрожащими руками. Он не стал дожидаться возвращения в машину и сразу же его вскрыл. В конверте оказался индийский паспорт, свидетельство о социальном страховании и пачка стодолларовых банкнот. Под резинкой находилась написанная от руки записочка: «Центр вам кое-что задолжал. Удачи! Дуглас». Уже сидя в мчащемся по дороге автомобиле, Саймон без конца вертел паспорт в руках. В десятый раз он открыл его и прочитал на первой странице свое имя и фамилию: Саймон Сангари. Несколько лет он был лишен всего, даже фамилии. – Как ощущения? – спросил Штефан, поглядывая на Саймона в зеркало заднего вида. – Каково это – снова стать самим собой? Саймон в ответ только улыбнулся, не отрывая взгляда от паспорта. Глядя на него, Валерия испытывала и волнение, и радость. – Не убирайте его далеко, – посоветовал Петер. |
