Великая тайна вот‑вот должна была стать достоянием гласности: после расстрела в Ипатьевском доме Алексей Романов остался жив, и у него есть сын – Питер Китнер, председатель совета директоров одной из немногих в мире многонациональных медиакомпаний, находящихся в частных руках. Плюс решение Москвы восстановить императорский трон, казавшееся практически за гранью реальности. Учитывая исторический масштаб этих событий, а также исходя из интересов безопасности наследника престола, абсолютно неизбежным стало требование хранить молчание до тех пор, пока спецслужбы не проведут все подготовительные мероприятия, чтобы российский президент смог выступить с официальным объявлением на Давосском форуме. Поэтому в суть происходящего были посвящены лишь члены семьи Китнера, Хиггс и его личный секретарь Тейлор Барри.

Китнер был не единственным человеком, в чью жизнь стремительно вторглись процедуры, предусмотренные правилами обеспечения государственной безопасности. В тот же момент, когда он, обретя статус «царевича», был спешно увезен из дома на авеню Георга V, ФСО взяла под свое крыло его сына Майкла, находившегося в Мюнхене по делам «Медиакорп», жену Китнера Луизу, которая еще не успела уехать из Триеста, а также их дочерей – Лидию и Марию в Лондоне и еще Викторию в Нью‑Йорке. Всем им на следующий день предстояло отправиться в Давос под усиленной охраной.

Не важно, был ли Китнер прав или заблуждался в своих опасениях, что баронесса замышляет против его родных что‑то недоброе. Присутствие этих ребят, великолепно знавших свое дело, снимало ощущение тревоги. Теперь он, как и подобает царю, был отгорожен от окружающего мира. И будет так жить до конца своих дней. Он добровольно отказался от свободы – ради своего отца, ради своей страны. И потому, что ему это было положено по праву рождения. Наконец‑то его происхождение перестало быть секретом. Жуткий страх его отца перед возможной местью коммунистов исчерпан временем и историей.

75

Париж, дом № 127 на авеню Ош.

Пятница, 17 января, 3.14

Великой княгине Екатерине Михайловне не спалось. Она лежала в тусклом свете ночника, рассеянно глядя на циферблат электронного будильника на прикроватной тумбочке. Они щелкали каждую минуту, и княгиня слушала эти щелчки, с тех пор как легла вскоре после половины второго. Так прошло почти два часа. Сколько же раз за это время она успела «прокрутить» в памяти весь вечер?

Ее предали. Но бог с ними, этими «лучшими друзьями» – мэром Москвы и Патриархом. Что больше всего уязвляло ее, так это то, что, за исключением князя Дмитрия, никто, ни один из Романовых, не знал ни о Питере Китнере, ни о спасении царевича Алексея из дома Ипатьева.

Да, секретность – дело понятное. Охрана жизни истинного царевича, и все такое… Но утаивать эту информацию от всех Романовых, кроме Дмитрия? Этому объяснения не находилось. Причем скрывали информацию не только о существовании Китнера, о том, кем на самом деле были он сам и его отец, в тайне держались решения российского парламента и президента страны. Решения, оказавшие поистине колоссальное воздействие на все семейство.

Щелк.

3.15

Она вспоминала о том, как прореагировал ее сын на появление Питера Китнера и объявление, кем тот является. Пришла мысль о том, что, несмотря на долгие годы подготовки и полной уверенности в том, что ему суждено стать царем, он даже не дрогнул.