Некоторые виделись предельно четко, словно наяву. Другие были размытыми, как во сне. Третьи были кошмарами – от них веяло ужасом и смертью.

Самой четкой была сцена возвращения из небытия. Он видел себя со стороны – лежащим на полу крохотной хижины. Глаза закрыты, лицо белое как мел, какое‑то потрепанное одеяло прикрывает ноги… Он лежал неподвижно, не подавая никаких признаков жизни. Затем легко, будто в кино, начал подниматься ввысь, от самого себя. Он парил все выше и выше – получалось, что у комнаты нет потолка, а у дома – крыши. Но тут открылась дверь, и вошла мать. Она была совсем молодой. В руках у нее была дымящаяся жестяная кружка. Мать опустилась рядом на колени и подняла ему голову, разлепила его губы и влила в них горячий напиток. По всему телу разлилось такое благодатное тепло, какого он еще никогда не испытывал. И оказалось, что нигде он не парит, а видит перед собой ее добрые глаза.

– Еще, – приказала она. Или сказала что‑то вроде этого, потому что говорила на непонятном языке.

Однако это не имело значения – она просто прижала край кружки к его губам и заставила его пить самостоятельно. Он подчинился. Питье было горькое, но приятное. Он выпил все до конца. Потом расслабился, опустил голову на пол и увидел, как она плотнее укрывает его одеялом и улыбается, глядя, как у него смыкаются веки.

Во сне все вспомнилось.

Бурлящая вода тащила его в темноту, злобно швыряя о кромку льда, камни и коряги. А он пытался уцепиться за сучья, бревна, те же камни – все, что попадалось под руку, лишь бы остановить этот сумасшедший бег, казавшийся бесконечным.

Все неожиданно остановилось само собой. Его отнесло чуть в сторону от бешеного бурления и рева. Над заводью нависали голые прутья зимнего кустарника и ветви поваленных деревьев. Он ухватился за ствол какого‑то деревца, кажется березы, и вылез на снежный берег. Только тогда понял, что метель догнала его. Ветер завывал, снег шел почти горизонтально. Однако пурга еще не разгулялась в полную силу, и в момент затишья, когда ветер немного стих, на небе проглянула полная луна. Промокший и продрогший, он увидел, как снег под ним становится красным. Вспомнился блеск лезвия и то, как глубоко всадил ему нож в бок Реймонд. Чуть выше пояса, под ребра…

О, да, это был Реймонд! Во время битвы на мосту Мартен разорвал на Кабрере рубаху от ворота до самого пупа. И на долю секунды заметил шрам на горле противника – как раз в том месте, где пуля Джона Бэррона ужалила Реймонда во время перестрелки в здании криминального суда в Лос‑Анджелесе, откуда был совершен кровавый побег.

Этот человек мог называть себя Александром Кабрерой, Романовым, царевичем – кем угодно. Однако при всем том он оставался Реймондом.

Хижина более походила на сарай. Она стояла тремя милями ниже по течению от пешеходного мостика, что рядом с виллой «Энкрацер». На заре его нашла девочка лет семи‑восьми, которая вместе отцом вышла в лес за хворостом. Раненый лежал на ослепительно белом снегу, скрючившись под лапами гигантской упавшей ели. Помимо девочки ему помогли еще трое – ее отец, мать и младший братишка, которому было не больше шести. Они почти не говорили по‑английски – от силы полдюжины слов. А он вообще не понимал их наречия.

Мартен пробуждался, потом опять засыпал, погружался в бред и снова просыпался в горячке. Представление о своих спасителях он составил по скудным обрывкам информации. Это была семья беженцев, по всей видимости из Албании. Они были очень бедны и ютились в хижине в ожидании человека, которого отец семейства называл «перевозчиком». У них были чай, травы, совсем немного еды. Все это они толкли в жестяной кружке и заливали кипятком, не забывая напоить и спасенного.

Однажды, когда он трясся в ознобе, между мужем и женой разгорелся жаркий спор. Кажется, жена говорила, что им нужно забыть обо всех собственных заботах и пойти за врачом.