А может быть, понимает Хейзел, она все-таки до сих пор ведет какую-то игру — пусть и разыгрывает свою собственную незначительную партию.

Вечера еще ничего, сносные. Она выпивает в баре бокал вина, что-то ест. Немного смотрит телевизор, недолго читает и рано ложится. Вечера, как ни странно, проходят легко, вероятно, потому, что суть вечера — окончание дня.

Но вот эти бесконечные дни…

Хейзел приобрела привычку проводить дни в квартире. В разгар сезона — потому что снаружи жарко и влажно, на курорте полно отдыхающих и она поняла, что больше не любит находиться среди скопления людей. В другое время года… потому что она боится, где-то на уровне подсознания, что, если будет проводить в мире слишком много времени, настанет день, когда мир исчерпает себя до дна. Поэтому лучше дозировать прием. Не делая ничего значительного, не так сильно ощущаешь свое поражение, как ощущал бы, сознательно находя себе занятие в надежде убить время.

Хайзел читает. Она смотрит блоки телевизионных шоу. Решает по нескольку судоку — до тех пор, пока не вспоминает, насколько это бессмысленное занятие. Они с Мари обе буквально помешались на этом развлечении еще тогда, в прежние времена, хотя у Мари всегда получалось гораздо лучше. Она болтает с уборщицей, которая приходит через день.

И дни в конце концов проходят. Еще не было ни одного, который не закончился бы, — хотя некоторые, кажется, могут тянуться вечно, словно время действительно остановилось и уже никогда не сдвинется с мертвой точки и она останется одна навсегда; так и будет сидеть в своем кресле, в сухой, прохладной комнате.

Но как же медленно тянутся эти дни! Они просто тащатся, вот потому-то, когда около трех часов Хейзел слышит стук в дверь, она с радостью поднимается и идет открывать.

За дверью стоит мужчина. На площадке свет гораздо ярче, чем у нее в комнате, поэтому сначала Хейзел видит только силуэт.

— Добрый день, мэм, — произносит он.

Тот говорит вежливо, почтительно. На нем темные джинсы и новая, судя по виду, рубашка. Подтянутый, широкоплечий, коротко подстриженные волосы на висках тронуты сединой. Хейзел встает так, чтобы солнце не било в глаза, и видит, что мужчина приятный внешне, с хорошей открытой улыбкой.

Примерно раз в вечность Хейзел испытывает легкое волнение, сталкиваясь с красивыми мужчинами: встреча должна быть случайной, чтобы разум не успел отреагировать и импульс сразу дошел до ее биологической сущности. И она, конечно, не подчиняется ему, однако все равно приятно переживать подобные ощущения — вспоминаешь, что пока еще только один из Уилкинсов действительно лежит под землей.

— Добрый день, — отвечает Хейзел. — Могу вам чем-нибудь помочь?

— Надеюсь, что можете. Я ищу Филипа Уилкинса.

И от этих слов она снова падает духом.

— Вы опоздали, — отвечает она, уже не женщина, а просто вдова.

— Опоздал? А в котором часу…

— На шесть лет опоздали. Фил умер.

Хейзел всматривается в лицо мужчины, пока тот осмысливает информацию — глаза у него становятся какими-то плоскими, матовыми, словно пруд, затянутый льдом. Очень странно, но она ловит себя на мысли, что этот мужчина тоже знает, что значит ждать, и только что выяснил, что ожидание еще не закончилось.

«Добро пожаловать в мой мир», — думает она.

— Умер, вот как? — произносит он.

— Да.

— Жаль слышать это.

— Мне тоже жаль.

Он кивает, явно расстроенный. В итоге, хотя и с опозданием, Хейзел осеняет, что тот кого-то напоминает ей, как будто бы она раз или два видела его в прошлом, много лет назад.

— В таком случае я должен поговорить с вами, — произносит гость, входя в квартиру.