– Вот именно, – подтвердил Огюст. – Ветер слабеет.

Он взял топор и пробил ледяную корку, закрывшую вход в нашу пещеру, а потом проделал в ней брешь с неровными, рваными краями. Я увидела пепельно-серое небо. Огюст расширил дыру и вылез наружу. Я последовала его примеру. Весь наш остров завалило снегом: он устлал плотным одеялом и крутые скалы, и высокие заросли травы. Лишь кое-где – там, где ветер успел немного разметать сугробы, – торчали отдельные тоненькие травинки.

Мы думали, что нам хватит припасов до весны, вот только и предположить не могли, что зима в этих краях такая долгая, темная и холодная. Соленое мясо быстро закончилось, и мы перешли на сушеную треску. Ели мы теперь значительно меньше, чем летом, а спали куда дольше, как и прочие живые создания. Ночи стали такими долгими, что казалось, будто весь мир погрузился в сон.

Белым было все кругом: и земля, и небо, и море. Оно в те холодные дни тоже покрылось ледяной коркой. Теперь водный простор уже не отделял наш остров от материка.

И до чего странно было осознавать, что можно вот так просто взять и уйти с него по льду, вместо которого когда‐то бушевал океан. Ведь делают же так животные! Вот только по ту сторону моря нас ждали такие же необжитые, дикие места, а мы до того обессилели, что просто не унесли бы с собой все наши вещи.

Я целыми днями спала, и мне снилось, что мой малыш растет, округляется и наливается соками, будто дыня на грядке. Он расцветал внутри меня, а я чахла и увядала.

Меня разбудила боль – такая резкая, что я села на постели. Кровотечения не было, но все тело ломило, а ребенок яростно пинался. Я свернулась калачиком в темноте. Уснуть больше не получилось.

– Вот, подкрепись, – сказала мне чуть погодя Дамьен, подавая воду и соленую рыбу. Я охотно приступила к завтраку, хоть мы и ели одно и то же день ото дня. А вот у Огюста совсем пропал аппетит.

Его донимали боль и слабость. Когда я стала ощупывать Огюсту живот, он застонал, а после того, как мы дали ему поесть, его стошнило. От нескольких глотков воды Огюста тоже вырвало. И даже когда желудок совсем опустел, рвотные позывы не утихли, а изо рта хлынула черная желчь.

– Это из-за рыбы, – заключила Дамьен. – Ему от еды так плохо.

Но никакой другой пищи у нас не было.

Нужно было подкрепиться, но мой любимый не мог. Нужно было сесть и взбодриться, но ему едва удавалось приподнять голову.

– Еда ни при чем, – едва слышно возражал Огюст, трогая свой живот. – Просто мне очень больно.

Дамьен завернула нагретый камень в ткань и приложила к его животу, но облегчения не наступило. На следующий день Огюсту стало хуже. Живот у него сильно вздулся, а больное место стало твердым.

Лицо раскраснелось от жара, глаза будто остекленели, а губы пересохли и растрескались. Тут могло бы помочь кровопускание, но у нас не было ни инструментов, ни пиявок, ни даже спирта или вина. Все бутылки давно опустели, осталась только банка айвового варенья. Мы с няней открыли ее и дали Огюсту несколько кусочков айвы. Он съел их с большим удовольствием, сказав, что варенье очень вкусное, и заметно повеселел, а мы с Дамьен очень обрадовались, что угощение пошло ему на пользу.

Руки у него не дрожали, зубы не стучали. Он не впадал в беспамятство и не забывал, кто мы такие. Отчетливо осознавал, что с ним происходит, и очень хотел поскорее выздороветь.

– Я еще поборюсь, – обещал он, но тело все больше слабело.

Жар усиливался и становилось труднее дышать.

– Будто в гору карабкаюсь, – жаловался больной.

В те дни я ела совсем мало, а если и забывалась сном ненадолго, то и сама этого не замечала. Сутки напролет я просиживала у постели Огюста, пока он боролся за жизнь – да что там, за каждый вдох.