И я опять изобразила, как заряжаю аркебузу и стреляю из нее.

– Давай заново.

Я повторила действия еще дважды. И четырежды. Оттачивала каждое движение, пока не начали болеть руки, а в душу не прокралось отчаяние.

– Что ж, теперь я спокоен: ты сможешь сама себя защитить. И охотиться тоже, – наконец произнес Огюст.

– Ты же говорил, что это слишком опасно.

– Надо же тебе как‐то выживать, когда меня не станет.

– Прошу, прекрати…

– Всегда носи с собой нож.

– Хватит! – взмолилась я.

– Пообещай.

– Хорошо, я что угодно сделаю, только закрой глаза. Тебе надо немного отдохнуть. А потом ты непременно проснешься.

– Пообещай.

– Обещаю.

Глава 27

Огюст забылся сном, а потом и впрямь проснулся, но уже не мог ни есть, ни пить. Он попытался немного приподнять голову, но тут же обессиленно откинулся назад. Мой любимый весь побелел как мел. Тепло и свет понемногу угасали в его теле. Все, что он знал, говорил и ценил, все, во что он верил, утекало по капле, и я словно бы тоже умирала вместе с ним, ведь всей душой и телом принадлежала Огюсту.

– Пожалуйста, останься со мной, – молила я, но Огюст лишь болезненно скривился: ему тяжело было слышать эти слова. Тогда я поспешила сказать то, во что и сама пока не могла поверить: – Я сделаю всё, как ты говорил. Буду сама охотиться и защищать себя и Дамьен – и нашего малыша. – Пытаясь согреть ледяные руки больного, я молилась, как никогда в жизни. Просила Господа спасти моего Огюста, но взгляд любимого делался все рассеяннее. – Ты меня хоть видишь? – чуть не плача, спросила я.

На это он не ответил. Пробормотал только:

– А где лиса?

– Та, белая? – переспросила я. – Она от нас убежала.

– Нет, все же это была не лиса… – проговорил Огюст.

– Вернись ко мне, – взмолилась я.

– А где мой инструмент? – спросил он.

Страшно было отвернуться от больного даже на мгновенье, но я пошла за цистрой, а когда показала ее Огюсту, глаза у него заблестели.

– Ты была права. Ее лучше сжечь.

– Нет.

Огюст заглянул мне в глаза.

– Что тебе еще с ней делать?

– Я выполню любую твою просьбу, но цистру сжигать не стану.

Он улыбнулся, а я взяла его за руки.

– Останься со мной.

Дышать ему было все тяжелее.

– Жаль, тут нет священника, – едва выговорил он.

Когда Дамьен это услышала, она расплакалась от сочувствия, я же не проронила ни слезинки, устроилась рядом с Огюстом и накрыла его тело своим. Легонько подула ему в нос, в рот, на глаза.

– Вернись, – повторяла я. – Вернись ко мне. Поговори со мной!

Но Огюст молчал.

Я крепко его обнимала, растирала ему ноги, пыталась поделиться с ним своим теплом и жизнью, но оказалась бессильна против холода. Вскоре Дамьен оттащила меня в сторону.

Она закрыла Огюсту глаза и завернула его в простыню, на которой он лежал все эти дни, а я сидела рядом, как громом пораженная, и твердила: нет, нет, не может быть! Еще неделю назад мой любимый был крепок и здоров. И часа не прошло с нашего последнего разговора. А теперь он лежит без движения, белый как полотно. Как же так? Он ведь совсем недавно шептал мне на ухо нежные слова и целовал меня в губы. И гладил мне запястья под тканью рукавов.

Это было мое первое близкое знакомство со смертью.